Антон Виричев - Южная повесть

Можно ли поделить этот мир с другим человеком, кроме как с любимой всем сердцем? Можно ли стерпеть существование в ее сердце и под этим небом другого воина, также жаждущего страсти и объятого тем же благоговением перед высотой Боботова-Кука и открывающимся посреди горной цепи видом Скадара. Любовь здесь прямо подразумевает слово «борьба», борьба жестокая не на жизнь, а насмерть, и уставшему путнику места в ней нет, если только не случится чудо, а чудеса здесь так и падают как звезды с неисчерпаемого неба: того и гляди — загадывай новое желание. Но никто не подскажет тебе, сколько ножей у притаившегося за твоей спиной, если только ты не волшебник и сам не пишешь вороньим пером себе судьбу.

Итак, если вы уже погрузились в это облако, стоит только взмахнуть крыльями — и все маленькие ниточки и пружинки этого мира откроют вам принципы своего действия. Но не надейтесь что-либо изменить — все предрешено, даже то, что еще пока не кажется ясным и известным, уже случилось ранее и только воспроизводит ту же театральную постановку с новыми актерами и новыми декорациями. Нельзя переделать мир, только себя, да и стоит ли, если он все еще дарит счастье…

…В серой дымке, встающей чуть позже рассвета и чуть раньше людей, еле заметной с моря точкой, каплей на желтом склоне прибрежной горки, висел двухэтажный домишко. Слеплен из камня и вымазан глиной, сочившейся струйками песка на беспокойном ветру, но регулярно поновляемый на углах, он как под шляпой — под аккуратно выложенной черепицей — скрывал свои двери и окна. Из распахнутого окна тянуло уютом, и возвращавшиеся с раннего лова рыбаки всегда всматривались в черную точку на белом пятне, и каждое утро пытались найти там что-то необычное, но ничего не происходило. Зелень покрывала стволы дубов и вязов, тополя росли и ветвились, пальмы выбрасывали рыжие стрелки своих несъедобных плодов, но на фоне большой гряды не было ничего необычного. Сотня таких же домиков, группами по три и по пять строений облепили желтый склон, обращенный к морю, и пять сотен открытых окон — черных точек — словно влюбленные глаза всматривались в море, надеясь увидеть там то новые паруса, то солнце, но чаще ожидая различить знакомую лодку и силуэт самых желанных своих близких людей.

Однажды это окно распахнулось, и в нем показался счастливый человек, не вышедший с утра в море, но получивший награду за тысячи удачных уловов: в руках его был ребенок. Девочку назвали Йованной. Она не много плакала и не часто беспокоила маму ночью, а может просто ночью не так часто ее родители крепко и сладко спали, чтобы, откликаясь на крик младенца, ворчливо вставать с кровати и, ощущая ломоту во всем теле, пытаться понять, что не так в этом родном комочке. Часто засматриваясь на Луну, мать Йованны и не осознавала, что находится под гипнозом бегущей по глади залива светящейся дорожки, и повторяет движения теней, ровно как отцепившаяся от стены лиана извивалась по саду в поисках новой и крепкой опоры.

Счастливый человек был суровым, но справедливым. Его сети никогда не бывали пусты, только три раза в этой жизни он не поймал ни одной рыбины. Первый раз так случилось, когда умер его отец. Второй раз он поймал в сети венок своей будущей жены, и не стал испытывать удачу: работа не терпит любви, любовь не терпит работы. Третий раз он не вышел в море, когда родилась Йованна. Ни один шторм не мог испугать этого просоленного худого человека, спавшего одним глазом, а вторым — метившего по звездам, где ему расставить сети. Ноябрьское утро не приносило ему огорчений — еще теплая после октябрьских дождей вода щедро дарила ему своих обитателей, а холодная декабрьская ночь не проникала через его штормовку, и даже заливавшая ял соленая гостья не казалась ему поводом для неудобства. Его соседи прозвали его «Мокрым чертом».

Йованна смотрела на отца большими голубыми глазами и часто ловила взглядом его лодку, как будто леской задевая парус. Странная болезнь ее матери, и непривычная отвага отца не давали ей того простора общения, в котором пропадали другие дети. Тем не менее, Йованна была столь искренна и непосредственна, что вызывала неподдельное восхищение у старавшихся как можно раньше перенять привычки взрослых детей. Ей трудно было соврать, даже когда ее пытались заставить. Играть в прятки она не могла, ее всегда находили первой — да она и не пряталась. Красивый мальчик Зоран научился обыгрывать своих сверстников в наперстки (пьяных моряков, у которых можно было научиться этой забаве, всегда доставало в порту, на рейде стояли их большие могучие корабли). Никто так привлекательно не говорил о заморских странах, никто так не был ловок и быстр, и многие мальчишки слишком боялись Зорана.

Было лето, мальчишки то вылезали из моря, то снова с обрыва бросались в его нежные лапы, держащие и качающие словно мягкая постель. Радек разбежался, и, несясь мимо Йованны, сорвал с нее монисто, она вскрикнула, но было поздно: он прыгнул с обрыва. Мальцы засмеялись. Захихикали девчонки. Йованна поняла, что настал момент что-то сделать. Она сбросила легкий белый сарафан, и, отойдя от обрыва на три шага, зажмурила глаза. Радек вынырнул из набегающей волны и вместе с другими купающимися закричал: «Не догонишь!». Йованна разбежалась и, как ей показалось, зацепилась за вылезший на краю корень пихты — зачищенный, словно часть отточенного мастером подлокотника от кресла. Йованна открыла левый глаз, наметив, куда она должна упасть, а правым — еще закрытым — заметила, как Мирча рядом с ней подставляла ей подножку. Падая вниз, Йованна забыла, где север и где запад, соответственно, путь домой, который был на юго-востоке, казалось, теперь ей тоже не найти. Почти впав в ужас от боли, пронзившей ее плечо и правый бок, она плюхнулась в море, как в новую жизнь. Радостные лица ее друзей погружались под воду и всплывали снова, а она, словно забыв, что происходит, судорожно переводила дыхание. Где-то у самого носа, совсем близко к чуткому месту на переносице раздался взрыв (она такой однажды слышала), и ей в глаза полетели брызги. Йованна очнулась от захлестнувшей ее судороги, глаза снова стали видеть море; Радек, медленно размахивая руками, уплывал от нее. Йованна поплыла за ним. Они выбежали на берег, Радек кинул цепочку Слобо, Йованна бросилась к нему, тот швырнул ее Милану. Йованна почти ухватилась за застежку, но Милан резким движением вырвал у нее цепочку. Блестящие скорлупки ракушек покатились по дороге, разбиваясь о камни и падая под ноги резвившихся девочек. Цепочка, сотканная как кольчуга из прочной охридской стали, упала к ногам Зорана. Все замолкли. Зоран поднял цепочку, собрал лежавшие окрест ракушки и монетки, надел их как бусинки на железную нить. Ребята ждали, готовые поймать цепочку и продолжить игру. Йованна следила за каждым его движением, как пантера, готовясь к решающему броску. Зоран протянул ей руку, на ладони блестело ее монисто…