Сергей Самсонов - Кислородный предел

За этими героями стояла модель существования и образ комоса, которые восприняло, впитало сухожиловское поколение. Одни против целого мира. Все, что вовне, за стенами нашего лежбища, за непрошибаемым панцирем наших бронзовых мускулов, — чужое, Оно. Вчерашние мальчишки потеряли веру в то, что магазина с двадцатью патронами вполне достаточно для истребления дивизии вьетнамских или русских солдат; они всегда подозревали, что приемы кунгфу не помогут против стайки гопников со свинцовыми кастетами в кармане, но все же выросли неизлечимыми индивидуалистами, стали первым поколением одиночек в стране с коллективистским, общинным сознанием. Они стали первым поколением «победителей». Не на Курской дуге — в каждодневных и непрекращающихся схватках за собственное «я». Их бог — они сами, и религия их — присвоение.

— …О! Третий детский сад, прикинь, — кивает Разбегаев на бетонную коробку в обрамлении пустующих беседок и веранд за решетчатым забором. — Номер два! «Золотой ключик». Садики есть, детей — ни хера. На хера их три в одном районе, когда детей, чтобы один заполнить садик, не хватает? Когда-то было больше, ясен пень, а нынче что — то «химики» не размножаются.

Они неслись уже вдоль серых пятиэтажек, которые на бесконечном буром, открытом всем ветрам пространстве смотрелись человеческим жильем как будто на другой планете.

— А ну-ка, Разбегай, притормози, — говорит Байтукалов. — Я предлагаю взять по пиву, пока в пределах города.

— Так мы, выходит, сразу на завод? — не понимает Криштофович.

— Ага, с заездом только на мыловаренную фабрику.

— Не понял. Зачем на мыловаренную?

— Собак спасать, не знаешь разве, что собак бездомных всех на мыло, а мы их выкупим от смерти лютой.

— Идиоты! Ну кто-нибудь мне внятно и по-человечески…

— Сказали же по-человечески, чего тебе еще?

Тормознули у беленого сарая с черными ажурными решетками на единственных двух окнах в торце и с амбарным замком на железных дверях. «Магазин «Калина» — было выведено по каким-то доисторическим трафаретам на голубенькой вывеске. И помельче — И. П. Кулагина Н.М. Св-во от 24.06.2006 г. выдано МНС № 12 по р. Татарстан.

У «Калины» толклась молодежь с крепким «Красным Востоком» в баллонах и «модным» Tuborg'oM в стекле — подрастающие уркаганы, что покамест обучались косолапить и топырить плечи, словно вольники-борцы; безмашинные, бритые, в «адидасовских» шароварах, они встретили «залетных» Разбегая с Сухожиловым по-бандитски давящими взглядами, звучным циканьем (словно бы соизмеряя степень крутизны с громкостью плевка сквозь зубы). От сидящей на корточках стаи отделились двое, подошли.

— Это… есть курить?

— X…, завернутый в газету, заменяет сигарету, — отвечал им Сухожилов, выдирая фольгу из прилюдно распечатанной черной Бип ЫП'овской пачки.

— А ты че такой борзый?

— Борзый, да, — отвечал Сухожилов, ощущая, как порядком подзабытое веселье жжет ему живот. Ох, как же они были хорошо ему знакомы, вот эти глаза, — до почесывания в переносице, до бойцовского зуда в самостийно сжимающихся кулаках. Чуть навыкате, светлые, удручающе, до беззащитности «русские». Да и эти раскосые, идольские, с тусклым отблеском тюркских костров. Ох, как памятен и ясен этот устрашающий химический состав — соединение голодной затравленности с тупым усилием во что бы то ни стало подавить чужую волю, с непроходимым неприятием любой инакости, с обожествлением животной силы, той самой «крутизны», которая сначала «наезжает», а потом «въезжает». Ох, как же они были хорошо ему знакомы — до брезгливого, болезненного сжатия, до ломоты в надбровных дугах, до стыда за собственное врожденное благополучие — вот эти грубо тесанные и вместе с тем робко-беспомощные лица, среди которых протекло его отрочество — в бесконечно длящемся усилии доказать, что ты не «жиже», не слабее, не «сыкливее», и с каким-то необъяснимым, невесть откуда взявшимся чувством вины перед этими «беспризорниками». В чем он был виноват перед ними и чего их лишил, чем был наделен и чем их обделили? Он и они как будто принадлежали к параллельным ветвям человечества. Каждый из них, этих «парей», был, словно пулевым отверстием, отмечен при рождении какой-то тайной, смутной, но при этом нестираемой печатью принадлежности к миру насилия, и упрямая предопределенность (сумы и тюрьмы, солдатской лямки и бандитской доли) выражалась во всем: и в топорной сработанности лиц, и в напряженной их хмурости, и в неподатливости сдавленного, пошедшего буграми лба, и, главным образом, во взгляде, что выражает непрестанное и обреченное усилие понять некий скрытый недобрый замысел жизни — «и зачем я на свет появился, и зачем меня мать родила?».

— Что, молодые, — залупаемся? — с шутовской свирепостью рявкнул подошедший Разбегаев. — А ну отвалили отсюда. А то дядя Якут сейчас выйдет, ага-та надает. Слышь, Сереж, нас, похоже, с вокзала ведут. Вон «девятка», «вишня», видишь, за углом. Кто?

— Ну, не будут наши заводчики так дешево выступать. Они же понимают, что механизмы запускаются не здесь и даже как бы и не нами. А там, наверху, если хочешь, в платоновском мире идей, мы их сделали. Другая боль у них на всю бошку сейчас — как бы активы вывести из-под ареста. А, значит, будут договариваться. Что, может, нас в зиндан и кожу заживо? Да вроде бы не идиоты. Вон, видишь гопоту? Ее время кончилось. Нет, конечно, она не вымрет, но останется в своей мелкоуголовной резервации. Все давно уже смыли кровь с воротничков, а пачкаться — не только неприлично, но еще и бессмысленно.

— Ну а если менты? Ну а если нас… ну, как тебя с Арсеном в «Гипромезе»?

— Да чего гадать-то будем? Сейчас узнаем. — Сухожилов вытащил из кармана трубку. — В «Гипромезе»-то? Мы тогда, Разбегай, молодые были и глупые. Страх совсем потеряли. Особенно некоторые. Я говорил Арсену, что пора соскакивать, на время затаиться надо, в тень уйти, — да нет, ты что, как можно, только самая масть пошла. Получил, искусствовед, десять лет общего режима. Мы тогда одного не учли — что в стране показательная порка началась. А тут еще и этот Железняк, хозяин эфэсбэшником бывшим оказался, чуть ли не с этим самым… Нечволодовым… одной шинелью укрывался… Алло, Вагит? Москвич из Менделеевска вас беспокоит, не узнали?. Да. Проблема есть, пока, вернее, не проблема — так, вопрос. А вот ведут нас с самого вокзала, такое ощущение, машинка прицепилась. Что это может быть такое? Ага, какое-то прямо НЛО. Кирюх, скажи-ка номера… Ну вы пощупайте их там, а то мы в полном здесь недоумении… Да, остаюсь… Не, чисто по ментам.

— Ну а кто тогда, кто?

— Да никто. Сейчас за город вот отъедем и узнаем. А, Кирюх? Узнаем? Эх, жалко кончилась эпоха. То ли дело было раньше. Приезжаешь — поджилки трясутся, у этого искусствоведа пиджак от кобуры топорщится, романтика. Праздника, Кирюха, хочется, праздника.