Джойс Оутс - Блондинка. том I

Без нас, Женщин, настал бы конец света.

Она снова набирала один из голливудских номеров.

Уже который раз за вечер. За ночь. А кстати, сколько сейчас в Лос-Анджелесе? На три часа больше или меньше? Она никак не могла сообразить.

— Здесь у нас час ночи, стало быть, там десять вечера, что ли? Или одиннадцать?..

И она с удвоенной энергией принялась набирать номер собственной новой, еще толком не обставленной квартиры, что неподалеку от Беверли-бульвар. И на этот раз трубку сняли.

— Алло? — голос был женский. И, судя по всему, принадлежал совсем молоденькой девушке.

Встреча! Вот они оба, ждут свою любимую у выхода. Рейс «Континентал эрлайнс», Лос-Анджелесский международный аэропорт. Оба одеты очень стильно — блейзеры, жилеты, аскотские галстуки, шелковые рубашки с крупными блестящими запонками и одинаковые фетровые шляпы. Смуглый молодой человек с густыми черными волосами, знаменитым чаплиновским скорбно-страстным взглядом больших темных глаз и темными же усиками. А рядом — второй молодой человек, повыше ростом и более плотного телосложения, с дерзким и в то же время несколько женоподобным лицом Эдварда Дж. Робинсона, с мясистыми чувственными губами и страстным взглядом. Похожий на Чаплина мужчина держал в руках с полдюжины белых роз на длинных стеблях, а у похожего на Робинсона молодого человека было с полдюжины алых роз, тоже на длинных стеблях.

Когда среди пассажиров, выходивших из самолета, появилась молодая блондинка в темных очках, белом костюме из акульей кожи, изрядно помявшемся после долгого перелета, и широкополой соломенной шляпе, прикрывавшей ее выбеленные до неправдоподобия волосы, нарядные молодые люди уставились на нее, словно не узнавая.

— В чем дело? Вы что, м-меня не узнаете?

Норма Джин умудрилась придать этому моменту неловкости изящество и легкость, присущие музыкальной комедии. О, это она умела, как никто другой, была наделена даром импровизации! Весело рассмеялась и одарила встречающих своей знаменитой улыбкой на миллион долларов. А потом помахала рукой перед носом у молодых людей, как будто пробуждая их от спячки.

— Нор-ма!

И прибывшие тем же рейсом пассажиры наблюдали, как молодые люди бросились обнимать Норму Джин. Эдди Дж. так крепко стиснул ее в объятиях, что оторвал от земли, едва не переломал ребра. Затем Касс с вкрадчивой грацией танцора обнял ее нежно-нежно и впился в губы жадным и влажным поцелуем.

Интересно, кто они такие? Актеры? Манекенщики из дома моды? И лица такие знакомые.

— О, Касс!..

И Норма Джин зарыдала, зарывшись лицом в белые розы.

Но тут вмешался Эдди Дж., снова шагнул к ней, снова обнял и тоже стал жадно целовать в губы.

— Моя очередь! — Норма Джин совершенно растерялась и забыла ответить поцелуем на поцелуй, даже закрыть глаза забыла. Она едва переводила дух. Сколько же роз! Их просто невозможно удержать в руках. Некоторые уже попадали на землю. Она очень испугалась во время посадки, когда самолет, подпрыгивая и дрожа, помчался по взлетной полосе в сплошном вонючем смоге, а эта встреча напугала ее еще больше. Касс был страшно растроган и заглядывал ей в глаза.

— Какая же ты красавица, Норма! Я уже почти и забыл…

Эдди Дж. сверкал белозубой мальчишеской улыбкой. Иногда он заставлял своих дружков просто покатываться со смеху, пародируя Маленького Цезаря, теперь же бессознательно пародировал своего знаменитого отца, улыбался, усмехался, цедил слова уголком рта. Так Эдди Дж. вел себя всегда, когда не хотел выдавать смущения.

— Да! Точно! Мы уж почти и забыли! Какая она красотка, наша «Мэрилин»!

Тут уже оба они громко расхохотались. И Норма Джин неуверенно присоединилась к ним.

Как же они изменились, Касс и Эдди Дж.! Норма Джин их едва узнавала.

И дело тут не только в стильной одежде. (Может, у них завелся новый дружок, очередной щедрый «благодетель»? Один из так называемых «истосковавшихся по любви стариканов», устоять перед которым было просто невозможно?) Касс отпустил волосы, теперь они казались даже гуще и кудрявее прежнего. И еще начал отращивать черные шелковистые усики — ну точь-в-точь как у Маленького Бродяги, прямо как ненастоящие, так и хотелось приглядеться повнимательнее или потрогать их рукой. Эдди Дж. был взвинчен и возбужден сверх всякой меры (обычно он сидел на дексамиле, предпочитал его бензедрину «во всех отношениях» и уверял, что он не дает привыкания). Темные глаза его сверкали, хотя веки были припухшие, а в левом глазу, очевидно, лопнул капилляр, и зрачок был подернут тонкой кружевной кровавой сеткой.

— Нор-ма! Добро пожаловать домой, в Лос-Анджелес.

— Господи, как же мы по тебе скучали! Больше не покидай нас, обещаешь?

Норма Джин с трудом удерживала в руках колючие розы, а Касс и Эдди Дж. шли рядом, возбужденно болтали и смеялись. Строили планы на этот вечер. Планы на завтрашний вечер. А сколько уже шума по поводу «Ниагары»!

— Уолтер Уинчелл считает, что фильм будет настоящей бомбой!

Они прошли через людный терминал. И все расступались перед этой троицей — такой шумной и разнаряженной, словно павлины. Норма Джин старалась не замечать устремленных на них завистливых и любопытных взглядов. Совершенно незнакомые люди останавливались и глядели им вслед.

Норма Джин оставила ключи от машины Кассу и Эдди Дж., и они приехали за ней в аэропорт в лимонно-зеленом «кадиллаке». На правом крыле она заметила длинную и глубокую царапину. Но ничего не сказала им, только засмеялась.

За руль сел Эдди Дж. Норма Джин устроилась на переднем сиденье, между двумя своими любовниками. Откидной верх опустили — насыщенный выхлопными газами воздух резал Норме глаза. Ловко лавируя в потоке движения, Эдди Дж. взял Норму Джин за руку и опустил на свою вздувшуюся ширинку. Касс взял Норму Джин за другую руку и опустил на свою, тоже вздувшуюся, ширинку.

Но все было не так. Совсем не то. Они меня не узнали.

Клятва. Каким именно образом это случилось, непонятно. Но бутылка «Шато Мутон-Ротшильд» урожая 1931 года выскользнула у него из пальцев. А ведь именно он добыл эту бутылку у одного знакомого другого знакомого, приятель которого содержал винный подвал, этакую темную пещерку на Лаурел-Каньон-драйв, и эта чертова бутылка была на три четверти полной! Осколки стекла разлетелись по полу. Терпкий до непристойности запах дорогого вина преследовал их потом долгие месяцы.

— О Господи! Ради Бога, простите! — И он, кто бы он там ни был, разумеется, был прощен. Липкие сонные поцелуи. Эти тоскливые от безнадежной любви мрачные глаза. До чего же они прекрасны, эти глаза, так и тянет рассмеяться, глядя в них. Глаза, утонувшие в экстазе, которому не было конца. Они были молоды и неутомимы, и еще этой неутомимости способствовал дексамил, и любовные утехи, казалось, длились вечность. Заниматься любовью — самое сладкое на свете забвение! Другие средства, они ведь предназначены для сугубо внутреннего пользования, действуют на мозги, но любовь… ее ведь разделяют, верно? Обычно да.