Эрвин Штритматтер - Лавка

— А зачем ты все это делал? — спрашивает Румпош.

— Затем, чтобы выучиться на торговца, — отвечаю я.

Допрос кончается, когда я поминаю дедушку как вдохновителя моих поступков и негласного директора моей фирмы.

Румпош пребывает в состоянии тайной вражды с моим дедушкой; он не может забыть, как обругал его дедушка, когда на уроке физкультуры перебросил через забор нашего петуха.

Дедушка со своей стороны питает тайную вражду к Румпошу, ибо тот своими попойками и картежными вечерами совращает отца с пути истинного. Мамин отец не может без досады смотреть, как мой отец транжирит деньги. В ящике стола у дедушки лежит Сорауский хозяйственный календарь, и дедушка записывает туда, во сколько мой отец вернулся после выпивки либо карт. Опять в четверть четверьтово, — стоит там, а на другой день: Аж до двоих гуляли. Дедушка показывает мне свои записи. «Поди знай, как жисть сложится», — говорит он.

Мои прегрешения дают Румпошу повод вызвать к себе моего дедушку. Не забывайте, что Румпош у нас окружной голова.

Дедушка идет к Румпошу в правление. Он говорит с ним по-сорбски и обращается к нему на «ты». До сих пор этого не позволял себе ни один босдомец.

— Тебе чего от мене надоть?

Так, мол, и так, оконные дребезги, бомбы-вонючки, торговец. На полке щерятся папки с делами, как опора власти и закона.

— Ну, коли-ежели ты ничего боле не хотишь… — начинает дедушка. — Я думал, ты хотишь узнать, позволено ли в школе пулять из ружья. Так чтоб ты знал: не позволено, и как бы тебе с места не поперли. Ты ж мог ребенка застрелить.

Всего бы охотней Румпош выкинул моего дедушку за дверь, но он не облечен для этого достаточной властью. По счастью, жизнь полна событий, которые отнимают власть у тех, кто охоч ею злоупотреблять.

При ближайшей встрече за картами Румпош взывает к моему отцу. Ведь именно отец несет ответственность за мое воспитание. Отец в свою очередь обращается к матери и перелагает ответственность на нее. Она — тысяча чертей — должна сказать дедушке в лицо все как есть. Мать соглашается. Моя торговля шуточным товаром ей тоже не по душе. Правда, я плоть от ее плоти, но моя плоть пропитана ядом конкуренции.

Дедушка выслушивает упреки матери и говорит:

— Чего вы хочете от парня? Он ведет свою коммерцию, не взявши ни грошика в долг.

— Отец, речь ведь о том, чтоб он у нас не испортился, — объясняет мать.

Да ну? Тогда, стало быть, и моя мать испорченная, разве она не выросла под дедушкиным призором? Дедушка повышает голос. Воробей со страху падает с виноградной лозы.

— Не больно-то командовайте, не то как бы я не заставил вас платить проценты с тех денег, что я вам взаймы дал.

В дверях пекарни появляется мой отец:

— Коли так, тебе придется платить за свой прокорм!

— И заплачу, — рявкает в ответ дедушка, — ежели ты заплатишь мне за мою работу.

Гром и молния! Первый скандал в доме Маттов, — сообщает босдомская утренняя почта. Мы, дети, прячемся кто куда и зажимаем себе уши, как в грозу.

Дедушка поднимается по лестнице в свою комнату и продолжает бушевать там. Бабусенька-полторусенька пытается его утихомирить. Меня мать хватает за плечи и встряхивает:

— Вот угодишь в исправительное заведение, нам тебя оттуль не вызволить.

Золотые слова рекла мать. Они проникают в меня и взрываются. Моя фантазия припускает вскачь, словно арабский скакун.

Я уже начитался в Сорауском хозяйственном календаре всяких историй про жизнь и нравы в исправительных заведениях. Дети там ходят в тиковых балахонах и острижены наголо. Маленькие челки, которые носим мы, в колонии строжайше запрещены. Играть там разрешают только под надзором. В школе мы должны складывать руки на крышке парты, в колонии сидят, скрестив руки за спиной. Одному богу известно, как часто у них немеют руки.

И вот я оказался на пороге такой колонии. Мои родители не справились с моим воспитанием, я выскользнул из-под их опеки. (Ах, не залезь я в свое время на дерево, чтобы набить живот неспелой вишней, не случилось бы мне выпить табачной настойки, не пришлось бы потом лежать в постели и не увяз бы я в торговле любовными открытками и шуточным товаром. Во всем виновата Тауерша. Это она распродала наш фруктовый сад. Люди говорят, что Тауерша умерла, зверушки, которых она сплевывала, разъели ее легкие, бог ее наказал, а про покойников нельзя дурно говорить.) Вихрь несется через наш двор. Пусть подхватит меня и унесет за собой. Мне надо начать новую жизнь. Я не стану больше торговать шуточными товарами.

— Не будь дураком, не бросай на полдороге, ты так здорово начал, — увещевает меня дедушка. Хорошо ему говорить, его никто не собирается отправлять в колонию. Словом, на этот раз я его не слушаю.

Я чищу голубятню, кормлю собаку и кошку, выбираю яйца из куриных гнезд, расчесываю козу старым стертым голиком, пусть все увидят, что я очень полезный в хозяйстве мальчик, что такого грех отправлять в колонию.

Ради лавки мои родители являются членами всех ферейнов, какие только есть в Босдоме. Моя мать, к примеру, состоит в женском ферейне, именуемом также Обществом королевы Луизы. На ежемесячных собраниях общества она продает пироги с противня, а бабусенька-полторусенька ей помогает. Бубнерка, которая ради своего трактира тоже состоит в ферейне, продает на вечерах кофе. Крестьяне доят коров, торговцы доят ферейны, муравьи доят травяных тлей.

Возглавляет женский ферейн жена пастора из Гулитчи. У нас, у босдомцев то есть, нет своего пастора, потому как и церкви нет, мы больше язычники, чем христиане, мы все социал-демократы.

На собраниях женского ферейна пасторша вслух читает разные историйки во славу христианства и наставляет женщин, которые в том нуждаются, как им достичь семейной гармонии: доктор Мартин Лютер рекомендовал своим последователям супружескую близость не чаще двух раз в неделю. Передайте это своим мужьям, вещает пасторша.

Прямо на тарелочку для пирожных моя мать подает пасторше заботы, которые я ей доставляю; госпожа Кокош ее утешает: с ним-де еще не все потеряно, говорит она, возможно, это ищут выхода его умственные силы, которые не получают достаточно пищи в трехклассной школе Румпоша и потому устремились на торговлю шуточным товаром. Она, продолжает пасторша, пораскинет умом, что тут можно сделать, и еще она перетолкует со своим мужем, пастором Кокошем (Кокош в переводе означает лисички, грибы-лисички), и еще побеседует с господином Вендландтом, владельцем имения, короче говоря, она разведает, нельзя ли меня перевести в частную гулитчскую школу.

Частную школу в Гулитче содержит фрейлейн Зегебок, что по-немецки означает ко́злы, фрейлейн Зегебок — немолодая девица, проживает в пасторате, и у нее есть дрессированная овчарка. У овчарки одно ухо стоит торчком, другое — висит, но все равно, как утверждают люди, она чистопородная.