Агония Иванова - Украденные воспоминания

Тучи сгущались, предвещая скорый ливень. Небеса стали сизыми, тревожными. Тусклый свет блуждал по верхушкам сосен.

Я спустился к берегу, где и обнаружил Ульяну. Она сидела на песке и внимательно вглядывалась в туманную даль неспокойного моря. Волны приносили к ее ногам мелкий мусор и черные веточки.

Она как будто искала кого-то в серой мгле. Губы ее слабо шевелились.

— Уля… — я присел рядом и тоже туда посмотрел. — Света пропала.

Девушка медленно повернула голову в мою сторону. Глаза ее были непривычно холодными.

— Что значит, пропала? — перепросила она.

— Ее нет. И ее вещей.

— Может она уехала в магазин? — предположила Ульяна.

— Здесь нет никакого транспорта, — ответил я. Она нахмурилась и пожала плечами. Ветер развевал ее волосы, которые она очень не любила собирать, всегда предпочитая, оставлять распущенными.

— Может быть, она еще вернется, — равнодушно бросила Ульяна. Я внимательно посмотрел ей в глаза и увидел там плохо скрытое торжество.

— Ты рада? — догадался я.

— Я боялась ее, — Ульяна обняла меня своими длинными руками, напоминающими лебединые крылья и улыбнулась, — как хорошо, что теперь мы вдвоем.

— Да, действительно хорошо, — согласился я.

— Мы сами справимся, — заявила она. Я кивнул.

Начал накрапывать дождь, мы засобирались домой, но задержались, чтобы еще немного полюбоваться хмурым морем. Сложно было противостоять его холодному притяжению.

— Нам будет лучше вдвоем, — зачем-то повторила девушка и опустила взгляд, на мгновение закрыла глаза и ресницы ее тревожно задрожали, как крылья бабочек, пришпиленных булавками, — а со временем и не вдвоем… — она улыбнулась одними губами.

Волна с грохотом разбилась о берег у самых наших ног.

— У нас ведь будет ребенок, — сказала Ульяна, — я хочу, чтобы у него были твои глаза. Как море.

Смысла этой фразы я не понял, решил побыстрее увести ее с берега. Я открыл над ее головой скромный черный зонт и по нему сразу же застучали частые дождевые капли. Ульяна забрала его из моих рук.

— А… мой зонт, — проговорила девушка с каким-то странным выражением, — вот он и вернулся ко мне. Пойдем домой, Богдан.

Эпилог.

— Она?

— Нет.

Санитар шумно набросил обратно целлофановый саван. Это был маленький коренастый мужчина с большими руками и безбородым острым подбородком. Он выглядел совершенно равнодушным к чужим страданиям и как будто и не присутствовал здесь. Его ничем уже не удивишь.

Они двинулись к следующему столу.

— Эта? — предположил санитар.

— Нет, — покачал головой мужчина, цвет лица которого едва ли был здоровее, чем у обнаженной девушки под ослепительным светом лампы.

Они посмотрели еще на несколько трупов. После последнего санитар виновато развел руками и скорчил какую-то странную гримасу.

— Уж извините, — сказал он.

Мужчина вывалился в коридор, где пахло формальдегидом и смертью, и оперся спиной о стену. Перед глазами у него все плыло, а ноги подкашивались. Дрожащими пальцами он извлек из кармана куртки телефон и набрал какой-то номер.

— Ну что? — встревожено спросил женский голос на том конце провода. Впрочем, никаких проводов у телефона, конечно же не было.

— Нет, нет ее здесь, — бросил мужчина. Они перебросились еще несколькими разрозненными фразами и он нажал отбой.

Ее здесь нет. Может быть она жива? Ведь это значит, что она жива. Или, быть может, просто ее доставили в другой морг, мало ли их в этом городе. Он ведь объездил еще далеко не все, не всем неопознанным женским трупам заглянул в лицо, пытаясь хоть в одном узнать знакомые черты.

Надежда еще жила.

Он вышел на улицу и поглядел в серое бессмысленное небо, затянутое непроглядными тучами. Казалось, в этом городе никогда не выходит солнце, оно обходит стороной эти края и не способно прорваться через плотную пелену выхлопных газов.

Может быть она стала февральским ветром? Она оторвалась от земли вместе с листами порванных газет и разноцветных листовок и поднялась к облакам, к самому солнцу? Одно понятно: она не вернется сюда никогда.

Он и не заметил, как дошел до кладбища. Оно было большим и тесным, как уродливое общежитие, впрочем, здесь бы куда больше подошло слово «общсмертие». Мертвецы ютились на маленьких огрызках земли, заваленных сплошь уже поблекшими цветами и измазанными в грязи различными вещами, вроде свечей, фотографий и мягких игрушек. Впрочем, кое-где пестрели и благоухали свежие цветы. Это — новые жильцы и соседи. На них смотрят с опаской и недоверием, потому что они еще слишком сильно связаны с миром живых.

Могила, которую он искал, поражала своим запустением. Прошло не так уж много времени, а она уже успела выцвести и покрыться глубоким слоем снега, из-под которого торчала желтая, пожухшая трава. Он зачем-то поправил покосившийся венок с черной ленточкой «сыну» на простом железном кресте, ему показалось, что тот висит криво.

Фотография на кресте была черно-белая, старая, детская. Она пробуждала в душе мужчины бесконечную бурю эмоций, перед ним вдруг ожили воспоминания минувших лет. Этот хрупкий светловолосый мальчик стоял перед ним, как живой. В глазах его, небесно-голубых, отражались безрадостные небеса, полные мольбы и надежды.

Еще один человек, который погиб по его вине, как ему казалось.

А может быть сейчас там, где-нибудь далеко, где они сейчас, куда попадают все хорошие люди, они вместе… Ведь его жена была таким же маленьким ребенком, нуждающимся в тепле и любви, которых ему так не хватало, в понимании… Если бы не он! Ведь это же так просто порой — понять, это же так просто — прислушаться!

Он представил себе, как их души, сбросившие тяжесть прошедших лет, взявшись за руки гуляют по зеленым лугам райского сада, собирают фиолетовые маргаритки в призрачном лунном свете и улыбаются друг другу нежно и отчего-то виновато.

Нет… Он не мог поверить, что она мертва. Он не поверит, никогда не поверит! Даже, когда в одном из многочисленных моргов наконец-то найдет ее изуродованное тело. Он скажет — «нет, это не она, не моя жена». Она жива. Он чувствовал это или просто хотел верить… Она не может быть мертва! А кто может быть мертв? Даже бросая горсть земли в свежую могилу, мы все равно сохраняем частичку души человека в себе.

— Прости меня, — тихо сказал он мальчику на фотографии с чистой и светлой улыбкой и медленно побрел по дорожке, между ровных рядов могил под тающим в полете теплым снегом. Вскоре его хрупкую фигурку окутал мягкий полог серого тяжелого тумана, и он растворился в ней, словно и вовсе никогда не существовал.

Проверка документов закончилась, и все немногочисленные пассажиры парома разбрелись по палубе маленького, изношенного старого парохода. Особенным спросом пользовался убогий буфет, где можно было втридорога купить малюсенькие бутерброды с почерствевшим хлебом и пресный кофе.