Рохинтон Мистри - Дела семейные

Люси слушала в молчании, лаская его руку.

Он замолчал. Осторожно высвободил руку.

— Прощай, Люси. Счастья тебе.

Он пошел обратно. Из окон первого этажа дети кричали ему:

— Эй, нарьял-панивала! Почем нарьял-пани, почем кокосовое молоко?

Он кивнул в ответ на их дразнилку — его полотенце и впрямь было похоже на короткое лунги, которое обматывали вокруг бедер продавцы кокосового молока на пляже. Дома Ясмин бросила ему ключи от шкафа.

— Прости меня, — сказал он. — У меня не было выбора. Но теперь — все.

— Да, — тихо ответила она, — теперь все.

Джал и Куми, сидевшие рядом с матерью, злобно таращились на него.

В тот день они четыре раза усаживали его на стульчак и вымотались вконец. К вечеру Нариман погрузился в неспокойный сон, а они, радуясь передышке, уселись на балконе. Зажглись уличные огни. Джал сказал, что уже не молод и такие нагрузки ему не по силам.

— Моя грыжа и аппендикс и бог знает что еще есть внизу, этого просто не выдержат.

— А как насчет меня? У меня всю спину разломило.

— Думаю, это большая ошибка с твоей стороны.

— Что?

— Стульчак. С судном было бы намного легче.

— Глупости. Мы одно неправильно сделали. Не надо было оставлять мочу в горшке.

За день комната Наримана пропахла мочой. После четвертого раза Куми, зажимая нос, отнесла горшок в клозет, опорожнила его, ополоснула водой и поставила в стульчак.

На балконе они не засиделись. Подошло время ужина. Они подложили еще одну подушку Нариману под спину, чтобы он мог сесть в постели.

— Слишком высоко, — пожаловался он, и Джал убрал подушку.

Нариман не решился сказать, что теперь слишком низко. Он почти ничего не съел — хотелось поскорее снова лечь.

— Тебе не нравится?

— Очень вкусно, спасибо.

Куми поставила тазик на грудь Наримана, Джал стоял наготове с водой и мылом. Нариман пополоскал рот и горло, высморкался. По воде поплыли сгустки слизи; Куми отвернулась, придерживая рукой тазик. Мелкие брызги попали ей на пальцы.

— Господи! — отпрянула она.

Джал отложил мыло, поставил кувшин с водой и взялся за тазик. Куми побежала мыть руки.

«Сопли цвета морской воды. Сопли, забивающие нос», — подумал Нариман.

— Ты что-то сказал? — спросил Джал.

— Ничего.

«Точнее, нефритового цвета», — думал Нариман.

Готовясь лечь спать, Джал поставил на ночной столик Наримана медную сковородку и положил рядом ложку.

— Если что-нибудь понадобится, постучи. Мы проснемся.

Джал стукнул ложкой о сковороду для демонстрации, и Куми зажала уши.

— Хуже молотка Эдуля Мунши, — сказала она. — Весь дом сбежится к твоей кровати.

Слабая попытка развеселить Наримана провалилась, как и все предыдущие. Зато — как по сигналу — в нижней квартире застучал молоток.

— Ни стыда, ни совести! — взвилась Куми. — Больному человеку не даст отдохнуть!

— Я забыл про зубы, — сказал Нариман, выталкивая языком вставную челюсть.

Куми принесла из ванной стакан с водой и поднесла к его рту.

— Ты не сменила воду. — Он втянул челюсть.

— Завтра сменю. Никаких сил нет.

Он опустил протез в нечистую воду. Зубы с легким всплеском опустились на дно, безмолвно ухмыляясь.

Стук ложки о сковородку трижды поднимал их с постели ночью. Последний гонг позвал их, когда Нариману понадобилось освободить кишечник, чего они добивались от него весь день. Они усадили отчима на стульчак, и комната наполнилась вонью.

Джал открыл окно и включил потолочный вентилятор на «максимум». С комода в угол полетели рецепты и бумаги. Нариман вздрогнул от неожиданного сквозняка.

Они не подумали о том, как ему привести себя в порядок. Поставили ведро с водой и кружку рядом со стульчаком в надежде, что он, как всегда, подмоется левой рукой.

Однако нормальная процедура подмывания оказалась непосильной. Скованный тяжелым гипсом и обессиленный, он не мог проделать ее сидя на стульчаке.

Ну хоть попробуй, уговаривали они. Джал пожалел, что не догадались купить туалетную бумагу: папе было бы легче.

— Есть туалетная бумага, — вспомнила Куми, — я купила несколько рулонов в прошлом году, когда были перебои с водой. На счастье, нам не пришлось пользоваться бумагой.

Она побежала доставать бумагу из стенного шкафа в конце коридора.

Взяв туалетную бумагу, Нариман предпринял отважную попытку подтереться. Попытался повернуться на одной ягодице и чуть не свалился со стульчака.

— Нет, не получится, — выдохнул испугавшийся Джал.

Подхватив отчима под мышки, он приподнял его над сиденьем.

— Быстрей, мне его долго не удержать!

Сдерживая рвотный позыв, Куми несколько раз мазнула бумагой.

— Готово.

Они начали укладывать его в постель. Нариман сжал зубы, у него опять потемнело в глазах от боли. Они видели слезы, когда желали ему спокойной ночи.

— Горшок, — напомнил Джал сестре.

— Твоя очередь. В прошлый раз я вылила его.

— В тот раз был номер один. Это не в счет. И стульчак — это твоя идея.

— И что? Если бы дерьмо было в судне, ты бы с радостью вынес его?

Схватив горшок, Джал понесся в клозет. Куми проследовала за ним туда и обратно, жалуясь, что всего один день, а она уже больше не может, и чем ссориться, надо выход искать.

— Завтра поищем, — раздраженно бросил Джал, ставя горшок на место. — Три часа ночи. Я просто мертвый.

— Ты не один поднимал его. Я в таком же состоянии.

Они не старались понизить голос. Вентилятор бешено крутился на максимальной скорости, заставляя трепыхаться простыню, свисающую по одну сторону кровати.

— Прежде чем вы уйдете…

— Что?

— …вы не могли бы переключить вентилятор?

Джал повернул регулятор на «минимум», и простыня успокоенно колыхнулась.

В семь утра звонок вторгся в сон Куми, и она обиженно рассталась с прелестным сновидением. Она танцевала в бальной зале отеля «Тадж», оркестр исполнял любимые старые мелодии: «Унеси меня на луну», «Чай для двоих» в латиноамериканском ритме, «Зеленая, зеленая трава родного дома». Скользя фокстротом в опытных руках партнера, она подняла глаза и увидела люстры, хрусталь, сверкающий, как драгоценные камни. Она обоняла запахи пирожных, сандвичей и кофе — в холле перед бальной залой уже накрывали столы. Но она так и не увидела лицо своего партнера, только чувствовала на спине его умелую руку, которая вела ее в танце, не давая сбиться.

От звонка она застонала и повернулась на бок, отыскивая на простыне местечко попрохладней. Подождала, надеясь, что Дверь откроет Джал. Но в квартире стояла тишина. Ее разорвал новый звонок.

Она резко встала с кровати под балдахином — сердце сильно стучало — и впустила прислугу, которая приходила на три часа в день.