Роберт Хелленга - 16 наслаждений

Наполнили ли ее жизнь смыслом ежедневные и сезонные ритмы монастыря? Было ли этого достаточно?

Зимой по ночам, когда я была маленькой, мы с сестрами вылезали из-под одеял, снимали пижамы и стояли абсолютно голыми перед открытыми окнами просто для того, чтобы посмотреть, как долго мы сможем так выдержать. То же я сделала вчера ночью в Санта-Катерина Нуова. Сняла с себя церковную одежду и стояла абсолютно голая просто для того, чтобы посмотреть, как долго я смогу так простоять. На самом деле я не знаю, на сколько меня хватило. Я ждала, что что-то произойдет, но ничего так и не происходило, и потом, по дороге в свою комнату, я завернула за угол и вдруг поняла, что я не одна. Я была застигнута врасплох в темном коридоре, и сердце начало глухо колотиться. Будет ли все определено в один момент, возможно, вопреки моей воле? Должна ли я была сделать что-то, или это будет сделано за меня? Или для меня? Я уже почувствовала, скорее, чем увидела, себя в грубой сарже монашеского одеяния, ощутила, как serre-tete натянулось вокруг моего лица, сильно врезаясь в мягкую кожу под подбородком. Так же было и с другими? Или с каждым – по-разному? Я по-прежнему не знала и никогда так и не выяснила этого до конца.

Когда я вернулась в монастырь после очередной дневной вылазки, притащив небольшой железный пресс для зажима, на этот раз из местной переплетной мастерской, я немедленно поняла: произошло что-то ужасное. По-моему, это был единственный раз, когда тишина мне показалась сводящей с ума. Я не смогла ничего вытянуть из сестры Джеммы, кроме того, что мадре бадесса запретила им говорить об этом. О чем?

За ужином, состоявшим из жидкого бульона с плавающими в нем макаронами, двое из послушниц – Анна-Паола и девушка, которую я не знала, – провели все время лежа на каменном полу вниз лицом с распростертыми в стороны руками. Тишина была более глубокой, чем обычно, и когда мадре бадесса позвонила в свой колокольчик, возвещая, что разрешено разговаривать, никто особенно не говорил.

Только вечером мне удалось выудить из сестры Джеммы, что случилось. Я заманила ее в свою келью, пообещав ей немного голландского шоколада, который купила на станции. Обычно сестрам запрещается посещать кельи друг друга, но у сестры Джеммы было разрешение заходить ко мне.

Она была особенной женщиной, настоящей жемчужиной среди послушниц. Высокая, с мягким голосом, благодушная, умная.

– Ты могла бы быть учительницей, – не раз говорила я ей. – Ты напоминаешь мне мою учительницу в пятом классе, миссис Инслман. У нее в классе было полно herbals, [97] Гербариев (англ.) и змей, и моделей вулканов, и странных растений. Она была полна всяческих интересных сюрпризов, как ты. – Я могла говорить такие вещи только сестре Джемме.

– Ты должна прекратить думать, что моя жизнь проходит здесь попусту, – напоминала мне она. – Это мое призвание, а не обучение маленьких детей.

Но, я думаю, ей было приятно, несмотря ни на что.

Я покопалась в своей сумке для книг в поисках плитки шоколада, которая весила целых сто пятьдесят грамм.

– Так что случилось?

– Ничего особенного, правда.

– Тогда расскажи мне. – Я развернула шоколадку, разломила ее пополам и протянула кусочек Джемме. – Горький шоколад.

– Анна-Паола и Мария нашли книгу с картинками.

– Книгу с картинками?

– Неприличные картинки.

– А, порнографический журнал?

В недавно открывшемся на площади газетном киоске их было полно, наряду с более благородными книгами об идеалах женской красоты эпохи Ренессанса и так далее. Моей первой мыслью было, что Анна-Паола и Мария вышли за пределы монастыря по делам или что какой-то шутник подсунул журнал грязного содержания под двери монастыря.

– Нет, нет, это была книга из библиотеки.

– Из библиотеки?

– Да, ее обнаружили, когда прокладывали книги бумагой.

Вот это было действительно интересным Джемма облизнула шоколадку медленно и вдумчиво, как будто это был рожок с мороженым. Я откусила большой кусок от своей половинки. Я никогда не могла медленно есть шоколад.

– Ты видела эту книгу?

– Только мельком. Поднялся большой шум. Я пошла посмотреть, что происходит. Тут же пришла сестра Винсенсина, наставница над послушницами, и забрала у них книгу.

– Ну и что? Они ведь не виноваты, что нашли ее, не так: ли?

– Дело в том, что они нашли ее вчера, и сестра Мария продержала ее у себя в келье всю эту ночь. Они просто притворились, что нашли ее сегодня, но сестра Матильда все видела.

– Похоже, надо вызвать кого-нибудь из Oggi или Novella 2000. [98] Итальянские естественнонаучные журналы

– Вот именно! Поэтому мадре бадесса и запретила нам говорить об этом.

– Не волнуйся. Я никому не скажу.

– Но мне придется сказать мадре бадессе.

– Что ты говорила со мной?

– Да.

– Зачем?

– Потому что у нас нет секретов.

– Что тебе за это будет?

– Ничего особенного. Мадре бадесса все понимает.

– Тебе не придется лежать на полу лицом вниз во время ужина? Как жестоко! (Меня действительно раздражала мадре бадесса.)

– Как много ты видела? – спросила я.

– Я не смотрела внимательно, и я не знала, на что смотрю, но, что бы это ни было, это было похоже на чудовище, на гигантского кальмара с огромными щупальцами, тянущимися к тебе, с клювом и одним темным глазом.

– Гигантский кальмар? – я не могла представить, что она описывала, но мне не хотелось на нее давить.

Как хрупка эта инфраструктура. Неважно, насколько прочны стены, внутри крепости всегда может найтись предатель. И какой смысл в этих стенах? Ничто так не возбуждает любопытства к монашеской и монастырской жизни, как обет безбрачия. В теории либидо переадресовано к Богу. Монахини считаются «Христовыми невестами». Они облачаются в свадебные наряды, когда дают вечный обет. Но могут ли объятия Бога заменить тепло и страсть объятий человека? Думаю, я слишком была пропитана идеями Фрейда, чтобы поверить в это. Хотя мой собственный опыт в данном вопросе и не отличался какой-то особой теплотой и страстью. (Я имею в виду Джеда Чапина).

– Сестра Джемма, – сказала я, – ты счастлива?

– Да, – ответила она, – очень счастлива.

Конечно же, подумала я, она сказала бы это, даже если бы не была счастлива. Но она не выглядела несчастной.

– Тебе когда-нибудь хотелось… – я ступала по тонкому льду, но мое любопытство было слишком велико. – Тебе когда-нибудь хотелось, – повторила я, – ты когда-нибудь сожалела, ты когда-нибудь жалела, что не знала мужчины?

– О, да, – сказала она. – Очень, в известном смысле. Но знаешь, это все так странно. Я бы не знала, что делать. И я не уверена, что это так важно. Мадре бадесса говорила со всеми нами.