Платон Беседин - Книга Греха

Если бы Ангел на секунду опоздал сказать эту фразу? Если бы его отвлекли более важные дела? Наконец, если бы у Авраама дрогнула рука? Уверовали бы Авраам с Исааком?

Позитивные мчат дальше. Я замираю, концентрируясь на страхе внутри себя. Они, эти люди с иглами, часть моего безумия, часть моего выбора, и, изменив себя, я смогу изменить мир вокруг, вырезать их с полотна своего сознания. Нужно только осознать пройденный путь, принять ответственность за содеянное и сделать первый шаг, первое усилие, чтобы ад внутри стал просто кошмаром из прошлого.

Яблоков отключает мобильный телефон. Я сижу рядом с ним в его джипе и с содроганием жду начала нашего разговора. Точнее, его сути, потому что говорить мы уже начали. О погоде, футболе и прочей чепухе. Но он позвал меня не для этого.

Джип останавливается. За тонированными стёклами я могу рассмотреть сосновый бор. Яблоков берёт в руки пухлую папку и трогает ручку двери.

— Пройдёмся, Данила.

Я следую за ним. Он, хромая, идёт по аллее; слева и справа, как почётный караул, высокие стройные сосны. Аллея пуста: нет ни людей, ни скамеек — только треснувший старый асфальт. Яблоков говорит:

— Как думаешь, Данила, какие человеческие характеристики важнее всего для истинного русского патриота? — вот и начало.

— Решительность, умение брать на себя ответственность, исполнительность, — быстро перечисляю я, — и способность верить.

— Способность верить? — Он улыбается. — Верить во что?

— В успех дела, — задумываюсь на миг, — но, прежде всего, в самого себя.

— Выходит, это вера в собственную непогрешимость?

— Не совсем, — развиваю мысль. — Такая непогрешимость грозит неадекватным самомнением, а, значит, уязвимостью. Тот, кто верит в себя, сомневается, когда обдумывает план действий, но, начав действовать, он уверен в себе, уверен в результате. Это как отстранённо наблюдать за сражением, в котором сам же и участвуешь.

— Пассаж в духе Кастанеды, — останавливается Яблоков. — Личная сила! Вот, что нужно для истинного патриота! И она у тебя есть, но ты лишён иного — понимания того, ради чего и из-за чего всё это. Тебе кажется, Данила, что те, против кого мы боремся, кого уничтожаем, невинные агнцы Божьи, посланные на заклание, а мы бессердечные мясники, которые упиваются собственной жестокостью. Но это не так!

Он вновь начинает ходьбу. Я поднимаю шишку с земли и следую за ним.

— Лев Петрович, разве я дал вам повод усомниться в себе?

— Слабина в твоём сознании, — он тыкает меня пальцем в лоб, — вот здесь. Что чувствовал ты, когда снимал бойню в автобусе? Страх! Тебе казалось, что девка невинная жертва, так? — Я согласно киваю. — Но это миф! Она часть того зла, что заполонило нашу страну. Оглянись вокруг: мы на войне, друг, и она страшнее той, что случилась с нашими дедами, потому что эта война в нашей же стране против нас самих. Это геноцид русского народа! Они портят нашу кровь!

Яблоков останавливается. Открывает папку и читает, перелистывая страницы:

— В Подмосковье таджикский строитель изнасиловал шестилетнюю девочку. В Москве армянин изнасиловал двух девушек на глазах их родителей. Групповое изнасилование в Ставропольском крае лицами кавказской национальности десятилетней русской девочки. За изнасилование семилетней девочки в Москве задержан гастарбайтер. — Яблоков продолжает читать заголовки новостей, на самых жутких он останавливается более подробно. Наконец, подытоживает. — Заметь, информация даётся авторитетными изданиями, а не жёлтой прессой.

— А разве русские не насилуют русских? — замечаю я.

— Конечно, насилуют, но куда реже. И не с такой жестокостью. Официальные данные МВД говорят об этом протоколами и цифрами. Дело в том, что восточные народы могут ценить и уважать только своих женщин.

Я вспоминаю, что моя бабушка живёт в селе в Ставропольском крае. Большинство населения — кавказцы. Иногда они насилуют русских девушек. У них это считается тренировкой перед тем, как жениться на соплеменнице. Тех немногих, что бунтуют против такого обращения, либо избивают, либо убивают. Власть бездействует.

Я говорю, начиная ходьбу:

— Мне кажется, что насильники есть и с той, и с другой стороны. Другой вопрос, нельзя всех кавказцев принимать за торговцев наркотой и боевиков. В чём, например, была виновата зарезанная таджикская девочка?

Осекаюсь. Я позволил себе слишком смелое заявление. Яблоков останавливается. Эти паузы в ходьбе порядком начинают надоедать.

— Каждый раз, когда людям нечего возразить на преступления чурок в нашей стране, они начинают вспоминать о невинных таджикских девочках. Сколько можно? — Яблоков трясёт папкой. — А что ты скажешь о девятилетнем русском мальчике, которого убил таджик в Подолье? Убил сына тех, кто его приютил. Разве таких зверей можно простить?

Я стараюсь отогнать от себя неприятные образы. Стараюсь молчать и больше слушать, как учил меня отец, но слова, кажется, сами исходят из меня:

— Но это дети. Есть разные люди, есть особенности темперамента, но бессмысленно говорить, что все кавказцы — бандиты только потому, что они кавказцы. Разве дело тут не в социальных условиях жизни? В нищете, безработице, болезнях? В самой стране? Мотивы не национальные, а социальные.

— Тогда для чего им ехать к нам? В нашу страну?

— Яблоков повышает голос.

Он вновь открывает папку и останавливается.

— Смерть олимпийского чемпиона, убитого выходцами с Кавказа, обществу неинтересна, — читает Яблоков. — Уроженец Дагестана расстрелял трех пенсионеров. Пятьдесят вьетнамцев жестоко избили шестерых местных жителей Саранска. Ещё?

— Не надо.

— Ты православный, Данила? — спрашивает Яблоков.

— Да.

— Как говорил старина Адольф: «Либо ты немец, либо христианин». — Он ухмыляется. — Но сейчас не об этом. Тебя, как православного, не смущают убийства священников? Например, в Казани убит православный священник. В Москве убит настоятель храме. Чурками.

Яблоков захлопывает папку и спрашивает:

— Знаешь, почему один мусульманин сжёг прекрасную библиотеку?

— Он сказал, что книги в ней, — говорю я, — либо повторяют то, что написано в Коране, либо противоречат ему. Первые — бесполезны, вторые — вредны.

— Примерно так, — кивает Яблоков. — Почему-то над Христом издеваться могут все, даже такие как Дэн Браун. Было бы интересно посмотреть, что бы мусульмане сделали с ним, если бы он написал подобную ересь про Магомета. В этом их сила.

Он сверлит меня своими колкими глазёнками, будто втыкая иглы в куклу Вуду. Его папка всё ещё открыта. Я прошу её и беру себе.

Читаю о преступлениях кавказцев в России, читаю по диагонали, потому что подборка слишком большая. Перелистываю страницы, словно загипнотизированный, и останавливаюсь только, когда начинается раздел, посвящённый «еврейскому заговору».