Платон Беседин - Книга Греха

Несколько натужных глотков. Я бы с удовольствием выпил водки с томатным соком вместо этого дорогого шампанского, не снимающего напряжения.

Арнольд с бокалом в руках, как ледокол, разрезает сияющие стразами и брильянтами ледники тусовщиков. Видимо, он здесь частый гость, так как сразу усаживается за пустующий столик. И вновь, словно по команде, возле него вырастает официантка в эротичном костюме, похожем на тот, что используется в порно. Арнольд называет нечто мне незнакомое. Официантка испаряется так же неожиданно, как и появилась. Я усаживаюсь за стол.

— Нет-нет, — Арнольд разводит руками, — это место не ваше.

— Мы разделимся? — пугаюсь я.

— Ваш столик вон там.

Я беру Лену за руку и веду её в указанном направлении. Усаживаюсь за назначенный мне столик в ожидании одной из мгновенных официанток, но никого нет. Замечаю, что стены клуба украшены драгоценными камнями, сверкающими в свете софитов.

— Ёб твою мать! Настоящие? — Лена тоже их замечает.

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Здесь всё вроде как настоящее, но при этом фальшивое. И люди там, и камни здесь.

— А, по-моему, охуенно, — улыбается Лена и идёт танцевать.

Как завещал Эпикур, довольствуйся и радуйся тем, что есть. Жаль, что в моём случае эпикурианство бессильно.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках официантки. Периодически ощупывая карманы, где мирно, в ожидании своего часа покоятся шприцы.

— Вы себе представляете, как я воткну шприцы в этих людей? Они же могут заметить. Или могут заметить те, кто рядом.

— Там привыкли к шприцам, — улыбается Арнольд.

Именно так мне объяснили механизм заражения пред тем, как отправить сюда. Если следовать данным инструкциям, то я должен просто достать шприц и вбодяжить его содержимое в посетителей.

Появляется официантка, которая вполне бы могла стать девушкой месяца в «Playboy». Это приоритетная политика современных женщин. Они предпочитают быть девушкой месяца, чем женщиной на всю жизнь.

Я заказываю литровую бутылку виски. Мне дали денег, чтобы я ни в чём себе не отказывал. В разумных пределах, конечно.

После четырёх стопок виски мои мысли приходят в норму. Китч — вот то слово, которое лучше всего описывает место и события, происходящие в клубе. Крик властвует надо всем: крик в словах, одежде, интерьере, лицах.

«Тот, кто говорит, не знает. Тот, кто знает, не говорит». Пожалуй, если тебе нечего сказать душой или духом, то ты будешь орать словами.

Я опрокидываю ещё одну стопку виски и поднимаюсь из-за столика. Здесь все сидят на расстоянии друг от друга. Это создаёт ощущение интима при полной обзорности. Люди за столами целуются и ласкают друг друга, периодически отвлекаясь на кальян и выпивку.

Я пробираюсь ближе к сцене в поисках Лены, проталкиваясь сквозь людей в дорогих нарядах. Здесь все одеты только в то, что знает мир. Иначе нельзя. Нельзя тратить менее тысяч долларов за бутылку шампанского. Это моветон.

На сцене молодой парень, разукрашенный татуировками, несёт околесицу в микрофон. По бокам танцуют голые девушки, обмазывающие друг друга пригоршнями красной и чёрной икры. В центре зала два стриптизёра, чьи тела заставляют верить в то, что возможности человеческого организма безграничны, обхаживают молодую рыжеволосую девушку в розовом платье. Сзади полная женщина в аляповатом полуспущенном топике то и дело пытается поцеловать задницу одного из стриптизёров.

У туалета я сталкиваюсь с чихающей блондинкой.

— Салют! — она пытается обнять меня.

— Привет.

— Ты чего такой скучный?

— Что-то не так?

— Ещё бы! Здесь рай, мальчик! А ты скучный… чмо, а не мачо, — она хохочет. — Если бы не костюм за пять штук, я бы с тобой и не заговорила.

Отталкиваю её и протискиваюсь в туалет. Мочусь в писсуар, на дне которого синеет лёд. В зеркало я вижу, как в полуоткрытой кабинке два парня целуются в засос.

Подставка перед зеркалом усыпана крошками белёсой пыли. Смотрю на своё испуганное отражение и говорю:

— Я смогу сделать то, что должен, с этой золотой молодёжью.

Термин «Золотая молодежь» возник во время Великой французской революции. Им окрестили контрреволюционную молодежь, объединившуюся вокруг лидера термидорианской реакции Фрерона. По-французски термин звучал как jeunesse doree.

Все эти люди, собравшиеся в ночном клубе, ничего общего с революцией не имеют. Им больше подошел бы термин «молодёжь духовной прогерии». Прогерия или синдром Хатчинсона-Гилфорда — это редкий генетический дефект, характеризующийся комплексом изменений кожи и внутренних органов, обусловленных преждевременным старением организма. Их генетический дефект — клетки влиятельных отцов. Они состарились раньше, чем начали взрослеть.

Я в который раз ополаскиваю лицо водой. В туалет вваливается блондин в замшевом пиджаке. Его вырывает прямо на пол. В такие моменты принц и нищий одинаковы.

Блондин продолжает извергаться на розовозолотой пол туалета. Я подхожу к нему сзади и похлопываю по спине. Он не отзывается.

«Если бы не костюм за пять штук, я бы с тобой и не заговорила» — слова той девушки в туалете. Все эти люди — лучшие оценщики. Они презирают тех, кто одевается на рынке и ездит в метро. Для кутил в клубе все они преступники и проститутки — непотребная грязь под ногами. Стоит ли удивляться, что грязь становится тем, кем их представляют? Они просто оправдывают надежды.

Кровавая революция семнадцатого года готовилась теми, кто выполнял политический заказ, а творилась теми, кто был обуреваем ненавистью и завистью. Рабы рано или поздно взбунтуются, если долгое время будут лицезреть хоромы хозяина.

Шприц в моей руке — начало новой революции. Кровь за кровь, как завещал Моисей. Я аккуратно втыкаю иглу в спину блондина и нажимаю на поршень.

На миг мне кажется, что во всей этой избранности позитивных есть смысл. Этот блондин в туалете, разве завтра не станет он кем-то другим? Разве не изменится ход его мысли? Возможно, вся его жизнь, состоящая из бесчисленных пьяных оргий, покажется ему куда более ценной, божественной? Согласитесь, от мысли быть Богом не так легко отказаться. Вопрос лишь в том, кто станет Ноем?

Первая жертва. Механизм запущен.

За одним из столиков я замечаю одиноко спящего парня. Подхожу, извлекая шприц. Присаживаюсь рядом и окликаю его. Он молчит. Игла впивается в одурманенное тело.

Все эти большие начальники, сидящие наверху, может быть, они взглянут на проблемы с другой стороны, когда они коснутся их детей? Особенно, если коснутся в массовом порядке. Как сказал бы Яблоков, раввины еврейской демократии должны быть смешаны с грязью, чтобы стать частью стада.

Далее всё идёт по накатанной колее.

Мы встречаемся с Леной за столиком, когда я допиваю бутылку виски. Её причёска растрепалась. Она рассказывает мне, как трахалась в VIP — комнатах.