Дёрдь Конрад - Соучастник

«Если ты боишься, лучше тебе не знать чужих тайн, — сказал я однажды Жофи. — Никто не обязан быть героем во что бы то ни стало. Вполне достаточно быть честным и порядочным. В общем ведь это довольно спорный вопрос, надо ли считать героем того, кого темперамент или пусть принципы вновь и вновь толкают в запретную сферу. Я, например, от опасности хмелею и врубаю четвертую скорость, но в этом нет никакого героизма, просто я так сконструирован. Если вдумаешься получше, великие герои, все как один — это великие чудовища: они готовы даже собой рисковать, лишь бы подвигнуть на риск других».

На все это Жофи ответила мне следующее: «Кто в сорок первом лишь ждет победы союзников, а сам с фашизмом не борется, тот просто непорядочный человек». Живи она в Лондоне или в Москве, она не стала бы нарушительницей закона, а пошла бы в армию добровольцем. Если ты, живя в условиях военной диктатуры, даже не можешь быть элементарно честным, не вступая в конфликт с законом, — значит, тебе не повезло с историей. Тут, у нас, одни только коммунисты плюют на законы.

Она была свидетельницей одного случая, который не может с тех пор забыть: пятеро вооруженных людей вели по шоссе двести здоровых, но безоружных мужчин. Накинься они все сразу на конвоиров — даже пятеро бы из них не погибли, а остальные точно были бы свободны. Не нашлось только тех пятерых, которые кинулись бы вперед, давая пример остальным. С тех пор она точно знает, что будет принадлежать к тому меньшинству, которое поднимется первым. «Ведь ты бы перегрыз горло своим охранникам, правда?» — заискивающе и боязливо спросила она. «Ого-го, я бы еще и кровь у них выпил!» — ответил я, чтобы ее успокоить.

Она спала, когда я вышел из дому, оставив на столе записку: «Вернусь послезавтра утром. Заскочу за тобой в библиотеку. Не удивляйся, если увидишь на улице скелет: это буду я, высохший от тоски по тебе». Предсказание это было несколько смелым: спокойная совесть и домашний покой в те времена, напротив, помогали набрать вес. Вот она, оборотная сторона сентиментальности: Жофи не выбросила записку — из-за этой льстивой полуфразы. Жандармы, производившие обыск, нашли ее — и два дня били Жофи, чтобы она согласилась посидеть в библиотеке и помахать мне, когда я войду. Сыщикам было известно только мое имя, в лицо они меня не знали. Тогда еще не было удостоверений личности с фотокарточкой, не было и картотеки с коллекцией фотографий, не щелкали еще в руках тайных соглядатаев спрятанные в зажигалки фотоаппараты, чтобы исподволь сделанные снимки закрыли весь стол и чтобы на нас, скованных наручниками, смотрели многочисленные моментальные снимки нашей банальной жизни.

Я вернулся в Будапешт из провинции и еще не слыхал о провалах. Правда, у входа в библиотеку мне показались подозрительными два черных автомобиля с сидящими внутри мускулистыми молодцами, на которых, по вечной детективной моде, внатяжку сидели черные пиджаки, — я, как беззаботный влюбленный, взбежал, с входным билетом цвета желтой меди, по мраморной лестнице. Я торопился к своей подруге, которая в такие часы обычно изучала в библиотеке изображения индийских и шумерских скульптур. Я на цыпочках шел по толстой ковровой дорожке. Жофи, увидев меня с расстояния метров в десять, подчеркнуто отвернулась и не поздоровалась со мной. Я прошел мимо, тоже не поздоровавшись.

У полки со словарями я остановился и осторожно осмотрелся. Понять, кто те трое крепких молодых людей, что внимательно следили за выражением лица Жофи, было не так уж трудно. О них что угодно можно было предположить, кроме того, что они пришли читать книги в библиотеку. Я поспешил убраться оттуда, до боли в печенках чувствуя, видя, как дергают, наворачивают на кулак этот узел волос, чтобы побольнее вышел удар. Плечи она держала немного перекошенно; господи боже, что они делали с ней? Я вышел из здания и с беззаботным видом заглянул в черные автомобили.

Меня схватили несколькими днями позже, в саду виллы, которую мы, студенты-коммунисты, арендовали якобы для нужд института научной организации труда; помогал нам в этом один наш почтенный профессор. Я и здесь свалял дурака: в саду, сняв пиджак, сидел на травке, вроде бы греясь на солнышке, а на самом деле кося глазом на калитку, какой-то тип боксерского вида; я вполне успел бы еще повернуться и исчезнуть. Едва я поднялся на крыльцо, из-за кустов роз выскочили энергичного вида господа и моментально скрутили мне руки. Профессор наш стоял у окна; скорее всего, в спину его упиралось дуло револьвера: лицо его болезненно скривилось. «Сынок, — сказали мне мускулистые господа, — ты нам дорого заплатишь за то, что так нагло ухмылялся, когда у библиотеки заглянул к нам в машину». Обещание свое они неторопливо и обстоятельно принялись выполнять в тот же день.

Нас было человек восемьдесят; мы сидели на полу в салоне летнего особняка, который политическая полиция использовала как место для предварительного содержания задержанных. Жофи тоже была здесь, но разговаривать мы не могли. «Верь мне», — прошептала она, но не закончила фразу: один из сыщиков рявкнул на нее. «Верю», — кивнул я. Она расстегнула блузку: на ребрах темнели целые созвездия синяков; я изобразил воздушный поцелуй. Она, конечно, согласилась пойти в библиотеку — возможно, чтобы чуть-чуть отдохнуть от побоев, — но про себя твердо решила, что обманет их. Не ее вина, что я все-таки провалился.

В соседней комнате, за массивной дубовой дверью, шли допросы; время от времени оттуда выглядывал следователь и манил к себе кого-нибудь пальцем. Мы слышали стоны наших товарищей. На лице у каждого, кто выходил, было написано, много ли удалось от него добиться.

В комнате меня заставили лечь на пол ничком, сняли с меня ботинки, щиколотки привязали к стулу. Так им было удобнее обрабатывать ступни моих ног ореховыми прутьями. Дома у меня нашли брошюру Сталина о диалектическом и историческом материализме. Я сказал, что прочел десять страниц, потом надоело. Офицер, ведущий допрос, обрадовался, услышав это: ему работу Сталина нужно было прочитать по должности, но он каждый раз засыпал над ней. Мне устроили очную ставку со свидетелями, которым левую руку привязали к правой щиколотке, так что в дверь они протискивались довольно комично. Руководство партии, имея в виду возможность провала, разрешило нам сознаться, что мы участвовали в семинаре по изучению «Капитала» Маркса. Следователь, который вел протокол, совсем скис, когда мы обрушили на него наши расхождения во взглядах на потребительскую стоимость. Он никак не мог уяснить, каким образом эта масса научно звучащих слов подрывает безопасность государства. Что-либо более интересное они от меня так и не узнали; правда, мошонку и почки мне в тот раз еще не прижигали электричеством. Вернувшись в салон, я долго прыгал на распухших ступнях, пока мне удалось натянуть башмаки. На третий день, скрючившись на полу, мы уже устали слушать вопли друг друга, на пятый — уже не гадали, чью совесть обременяет новый товарищ, которого сыщики втолкнули к нам с улицы.