Дёрдь Конрад - Соучастник

Наш командир был казак от бота: усы до ушей, мог вскочить на коня в галопе, с гармошкой в руках, наяривая плясовую. Стоя на седле, выпивал пол-литра водки, даже не пошатнувшись. Пожалуй, и пышногрудых, смешливых девок-санитарок он охотнее всего укладывал бы под себя прямо на своем воронке с белой звездой во лбу — если бы тех не тянуло больше на матрац, набитый настоящим конским волосом, рядом с раскаленной командирской буржуйкой. Через двадцать лет стал он знаменитым советским политическим деятелем; напыщенные, скучные речи, которые он читал по бумаге, ничем не напоминали его в молодости. Но когда он, во главе большой делегации, приехал в Будапешт, что-то, видно, еще оставалось в нем от прежнего лихого вояки: недаром же он сразу стал разыскивать меня, хотя ему и не советовали этого делать: ведь я только что во второй раз вышел из тюрьмы.

Разыскал он меня тогда точно так же, как и годами раньше, спустя год после войны. Я проводил какое-то дурацкое совещание; вдруг входит солдат в форме НКВД, с автоматом, с малиновыми петлицами, и прямиком к столу: прошу следовать за мной. Политические мои соперники лоснятся от счастья; а едва дверь за мной затворилась, принимаются ненавидеть друг друга: кто займет мое место? У подъезда — велосипед. Солдатик вежливо, но решительно просит меня сесть на багажник и очень советует не убегать. О том, куда мы направляемся, молчит. Но когда он выдохся — я все-таки был тяжелее, — я предложил поменяться местами, и хорошо, если он все-таки же скажет, куда мы едем. Он назвал ресторан с садом в Городской роще; я слегка удивился. В районе цирка и зоопарка появилось еще несколько подобных странных пар на велосипедах. При входе в ресторан стоял часовой; меня проводили внутрь, и тут я все понял. Бывший мой командир, восторженно матерясь, обнял меня. Он в Будапеште проездом — и, чтобы немного развлечься, решил собрать друзей, на такой случай снял ресторан, а заодно и карусель напротив. Когда огненная палинка уже вовсю играла где-то между нашими головами и щиколотками, он пригласил нас пересесть на несущихся по кругу, под мелодию венгерского вальса, красных и золотых деревянных коней. Карусель кружилась без остановки, на нее бесплатно прыгали большерукие, большеногие влюбленные пары, бродившие под руку в Городской роще. Под звуки механического фортепьяно скакали и мы с моим командиром, словно летя в атаку, подгоняя лошадок, свежевыкрашенных по случаю первой годовщины освобождения. «Здорово мы это устроили, Колька! — вопил командир. — Дай руку, брат!» Благоухая сливовицей и зеленым луком, держась за руки, радовались мы долгожданной свободе, которая в тот вечер, полный скорлупы от тыквенных семечек, сахарной ваты, медовых пряников, в тот вечер, пропахший жирной жареной колбасой, звенящий медными тарелками и смехом, точно так же кружила голову, была такой же веселой и пестрой, как карусель.

Новая наша встреча, через двадцать лет, получилась далеко не такой удачной, хотя бывший мой командир выгнал из зала всех посторонних, кроме одного телохранителя. Выпив несколько стопок водки, он грустно пощупал свой огромный, лежащий на коленях живот. Попробовал было запеть, но голос у него стал скрипучим. Куда делся тот ладный казак, который мало что знал о мире, но не упускал случая поучаствовать в каком-нибудь озорстве. «Ну что ж, брат, красивее мы с тобой не стали, — констатировал он, кладя мягкую ладонь мне на руку. — А ты, висельник, все никак не успокоишься? Против нас, значит, войну ведешь?» «Вы бы тоже могли по-другому действовать, — ответил я. — Разве об этом шла речь, когда мы вместе немцев гнали?» «По-другому? — досадливо повторил он. — Я делаю то, что можно. Знаешь, когда я собой полностью распоряжаюсь? Когда в сортире сижу: там я без сопровождения. Тебе легко! Ты в тюрьме прохлаждался несколько лет, тебя не волнует, что все эти народы, как стадо овечье, разбредаются кто куда. Одного то не устраивает, другого — другое! Трудно в таком огромном загоне порядок поддерживать». «А ты не поддерживай». Он удивленно уставился на меня. «Что значит: не поддерживай? Без порядка не проживешь. Мне товарищи тоже кишки вытрясут, если я позволю всем разбежаться куда глаза глядят. Больше свободы, говоришь? Да эти же полицейского на первом суку повесят, пойдут магазины грабить, растащат все до последней иголки. Ты знаешь, что такое свобода? Лежать в постели, пить водку, трахать соседскую жену да песни орать, мол, я тут самый умный, самый красивый. Ты на что голову свою употреблял, пока мы с тобой не виделись? Если народ своих вождей не уважает, значит, он и себя не будет уважать. Помнишь Вересковое ущелье?»

Когда мы подошли к Карпатам, к тому перевалу, через который венгры тысячу лет назад прибыли в эти края, командир мой стал расспрашивать о нашей истории. Наша дивизия на две недели застряла, нам пришлось строить под проливным дождем деревянный мост. Времени у меня было достаточно, чтобы рассказать о множестве неудавшихся начинаний, о робких попытках вырваться из затянувшейся кабалы. «Эх, — махнул он в конце концов рукой, — я вижу, вы такие же точно, как мы, только вас меньше, и потому все время вас кто-нибудь покоряет. Нас-то — куда больше, мы того, кто на шею нам сядет, быстро скидываем. Вот теперь вы под нами будете. И скорее всего, мы тут у вас надолго останемся: такие уж мы неповоротливые: если заберемся куда-ни-будь, выбираться обратно ох как неохота». «Вот мы и пришли, — сказал он на той, второй встрече. — Видишь, вот моя морда в ваших газетах». Я сравнил два лица: над столом и на бумаге. Редкие волосы, жирные щеки, какая-то угрюмая неудовлетворенность в складке губ. Но он оживился, даже помолодел, когда я напомнил ему историю с экипажем.

Фронт стоял; мы скучали в Мармарошсигете. Я долго смотрел, как катятся по стеклу дождевые капли. Потом, найдя сломанный зонтик, пошел в сарай — и наткнулся там на настоящий прогулочный экипаж; у него только двух колес не хватало. Я позвал тележника; он починил экипаж, вытесал новый валек для постромок; рессоры мягко пощелкивали, и даже Петр Егорыч не бурчал, когда ему пришлось несколько дней черным лаком промазывать крылья и верх нашего экипажа. Я реквизировал у крестьянина двух коней, заплатил за них, но хозяин все плакался, говорил, что жаловаться пойдет. «Пойдешь, пойдешь, к черту в задницу ты пойдешь», — отмахнулся я, но дал ему еще пачку денег. «Что мне с ними делать-то?» — ворчал он, хотя деньги в самом деле были немалые. Разозлившись, я зашел в первый попавшийся господский дом, нашел там парадную шубейку со шнуровкой, цилиндр, белый шелковый шарф с бахромой — и все это отнес мужику в счет платы за его лошадей. Он примерил цилиндр, плюнул; но шубейка ему понравилась. Повертелся этот поганец перед зеркалом, сунул руку в карман шубы — и вытащил золотые часы. Я сделал вид, будто часы тоже были для него предназначены.