Дёрдь Конрад - Соучастник

В роли путника я прибываю куда-то, с интересом осматриваюсь вокруг, размышляю над местными диковинами. То, что я вижу, я не пытаюсь ни сохранить, ни изменить; я — школяр, и каждый город, каждый человек — лишь объект наблюдения и материал для выводов; я смотрю на них, представляю себя в них и с ними — и иду дальше. Перроны отправления я люблю больше, чем перроны прибытия. Мир нужен и мне, но в целом, без всяких там семейных связей. Путником быть нелегко. Тебя могут одолеть сомнения: а что, если дело в твоей неуживчивости, а твоя тяга к странствиям — всего лишь форма душевной болезни? Если тебя огорчает, что ты не знаешь, где будешь ночевать завтра, если вместо утраченного сообщества ты надеешься обрести другое, если ты втайне мечтаешь вновь обзавестись семьей, — значит, ты — гражданин, обыватель, переодевшийся путником. Порядочный путник не испытывает потребности, чтобы его приняли и признали: он дома и на чужбине. Ему по-своему нравятся все твари, созданные творцом: не только лебедь, но и крокодил. Ему в голову не приходит что-то приобрести и притащить домой: все экспонаты его коллекции — и так на своем месте, во всемирном музее. Одно толкает однако на размышления: почему с такой мрачной решимостью путник рвет путы, когда они привязывают его к какому-либо городу или к постели? Если у тебя уже нет охоты уходить в неведомое от какой-либо женщины, из какой-либо комнаты, где ты прижился, — ты уже не путник, ты превращаешься в настырного проходимца, обывателя. Вечерами тебя обуревает печаль, ты не можешь понять, что ты тут потерял, ты видишь себя глазами других обывателей — не человек, а нагромождение неудач. Ни дома, ни профессии, ни жены, ни даже застольной компании: одни пробелы и минусы, одни воспоминания, от которых никакой радости, только угрызения совести; всех, кто любил тебя, ты бросил. В твоих разъездах, в твоих похождениях появляются подозрительные повторы: тебе до отвращения знакомо, каково это — прибыть в новый город или уехать из старого. Ты откинешь копыта на железной больничной койке, едва понимая, что это за люди вокруг тебя и что за звуки они издают. Такова цена предприятия, которое называется жизнью. И это вовсе не несправедливо, что гражданин земного шара к старости забывает, где он побывал.

1973 год, дома у меня обыск. Шестеро крепко сложенных джентльменов ходят по всей квартире, открывают ящики стола, пролистывают каждую книгу, открывают чемоданы в гардеробной, простукивают сверху донизу все шкафы, снимают заднюю панель телевизора, приподнимают картины на стенах: нет ли за ними ниши, разбирают кожухи ставень-ролетт, лезут во внутренности холодильника, засовывают голову в духовку газовой плиты. Привычно и умело — как-никак несколько сотен обысков за плечами — прощупывают, обнюхивают квартиру; им известны не только обычные тайники: они поднимают даже скрипящие паркетины. Внимательные профессора сыска; если они не найдут то, что ищут, это будет их личное поражение. Вполглаза они постоянно держат меня в поле зрения: в какой момент их сонливой деятельности мои зрачки замрут настороженно? Взгляд их в поиске, каждая пядь стены интригует; они ждут прилива вдохновения. Я сеял, они собирают урожай; я прячу, они ищут; то, что мое, оно и их тоже. Словно овца, я отращиваю свою шерсть, они снова и снова меня стригут. Коробочку с микрофильмами им не найти, но оставшихся у меня записей они набирают целый мешок. Прежде всего они высыпали на пол содержимое шкафов, теперь наводят за собой порядок: меня они увезут, но квартиру переворачивать вверх дном запрещается. В холодильнике стоит бутылка вина; «Составите мне компанию?» Один молодой офицер кивает, остальные отказываются и смущенно косятся на своего товарища. Стражи госкультуры, обреченные творить правосудие, они сами решают, что правда, что нет; говорить с ними можно только на их языке. Если бы неестественно было, что они спокойно роются в моих вещах, — это как раз и было бы противоестественно. Они горды тем, что у них даже мотива нет заметить что-то такое, что сулило бы им неприятности. Зато им прекрасно известна свойственная их клиентам инстинктивная потребность выталкивать из себя мысли — так курица не может не нести яйца — и, посягая на святость закона, вновь и вновь сообщать эти мысли другим. Сейчас они собирают следы моих пагубных пристрастий, которые могут быть квалифицированы в категориях уголовного права; они жаждут получить за это денежное вознаграждение и выложить свою охотничью добычу в мешке на стол шефа.

Секретер мой закрыт, они просят ключ; я отвечаю отказом. Они зовут слесаря. «Вы полицейский?» — спрашиваю я сияющего ремесленника, когда он вскрывает замок. «Никак нет». «А вам не стыдно?» «Никак нет. Смотрите сами: я этот прекрасный шкаф открыл так, что на нем ни царапинки». Такие вот добросовестные ремесленники когда-то мастерили орудия пыток; грамотные техники, тонкие специалисты своего дела ставят подслушивающие устройства; старательный шофер такси целый день ездит за мной по пятам; юная пара три дня сидит под моим окном, целуясь и фотографируя всех, кто входит в подъезд, — они трогательны, эти законопослушные, простые люди. Подполковник знает, какие записи к каким моим работам относятся: видимо, он прочел все, что я публиковал. Он с понятием дела разбирает бумаги — словно это я сижу за столом; только он немного аккуратнее. Прежде чем углубиться в содержание, он приводит рукописи в порядок — и шутит: согласился бы я взять его к себе личным секретарем? На нем модный костюм, модные очки, на пальце перстень с печаткой, в речи мелькают латинские слова, он явно гордится своими познаниями в юриспруденции; думаю, рукоприкладством он не занимается, разве что иногда повысит голос. Он просит разрешения воспользоваться телефоном, позвонить жене; сокрушается: представляете, дочка принесла тройку по арифметике. Поблагодарив за возможность поговорить по телефону, просит разрешения помыть руки, потом, поскольку новый стиль обыска — стиль цивилизованный, но основательный, углубляется в чтение моих личных писем. «Не трогайте их, — говорю я, — они никакого отношения к делу не имеют». «Что имеет отношение к делу и что нет, позвольте решать нам. В интересах следствия мы можем арестовать хоть все ваше имущество, до последнего гвоздя». Пока что он конфискует мою телефонную книжку, чтобы выяснить, нет ли у меня каких-то, пока еще неизвестных им связей. Я тихо радуюсь, что телефонная книжка неполная: многие номера я знаю на память и звоню по ним с улицы. Я замечаю, что личная моя переписка действует на подполковника завораживающе. В таких случаях надо или бить по щекам, или помалкивать; я — один, их — шестеро, за применение насилия против представителей власти закон предусматривает тюремное заключение сроком до полутора лет. Из нас двоих он — куда более последователен: если фразу, написанную на бумаге, можно квалифицировать как преступление, то у него есть право приобщить к следственному материалу все, на чем стоят буквы. Пожалуйста, у меня есть возможность жаловаться, но прокурор на все мои жалобы ответит отказом — иначе он не был бы прокурором. Я не занимаюсь ни взрывами, ни покушениями, я могу лишь цепляться за соломинку закона, того закона, который предоставляет этому чиновнику с розовым лицом право развлекаться, читая мои любовные письма.