Гай - Татлин!

Татлин написал старого моряка. Овал легкой охры сошел за лицо, желтовато–коричневый прямоугольник — за бороду. К изломанной фуражке Татлин подошел как к мятой консервной банке, а козырьком стал черный серпо, наивно обведенный белым. Вместо каждого глаза — по голубой точке, нос — треугольник, ртом пренебрег вовсе. Бушлат с высоким воротником он написал синим, руки, стертые трос а ми, с морскими узлами костяшек — красным.

Он применял плоскую растянутую эстетику икон к длинновыменным обнаженкам. Во все прямые линии он вписывал мелкий изгиб.

Живопись стала первым духом, который следовало выпустить на волю в новом мире, самым головокружительным и возвышенным во всей революции. И в благодарность новая живопись изображала сам дух. Подобно Матиссу, Татлин писал дерзкими контурами — синими, красными или зелеными, требуя от линий только одного — живости. Подобно Сезанну, он писал свет хлопьями цвета.

Эта дикая дерзость была детством, хмелем стиля, танцем. Она подрастет, примет формы, не виданные прежде, станет выразителем нового мира, его костями, нервами и мускулами.

Он вспоминал свои картонные ромбы, трапеции и прямоугольники, которые, бывало, катал перед глазами ребенком, тихонько урча, превращая их в воздушные корабли и здания, в подводную лодку Капитана Немо и зонтик Робинзона Крузо из шкур. Этим же были и бумажные конструкции Пикассо — словарем форм, моделью гармоний и взаимоотношений. Искусство должно умирать и возрождаться во всем.

Начав проектировать воздушный велосипед «Летатлин», Татлин прочел в Институте Керамики лекцию о Циолковском.

Константин Эдуардович Циолковский, возможно, был величайшим русским ученым, начал он, и среди студентов запереглядывались. Профессор Татлин считает Хлебникова более великим поэтом, чем Пушкин. Будьте внимательны!

Циолковский родился 17 сентября 1857 года, в царствование Александра II в Ижевском — селе Спасского Округа Рязанской губернии. Отец его, человек холодный и cухой, работал лесничим. Изобретательство было у всей семьи в крови, ибо отец Циолковского изобрел молотилку и научил сыновей строить модели домов и дворцов. У молодого Константина Эдуардовича было очень счастливое детство. Он выучился достоинству труда и радости изготовления вещей своими руками. Мать его была женщиной веселой и общительной: полная противоположность его рыжему отцу, которого за цельность характера уважало как начальство, так и подчиненные.

Циолковский в Спасских лесах строил из веток хижины. И замечательно ходил по крышам.

Своего любимого таракана он посадил в маленькую бумажную гондолу и привязал к воздушному змею. Так у теоретика дирижабля, ракеты и аэроплана началась любовь к небу как к предначертанной трассе человечества.

Когда ему исполнилось восемь, мать подарила ему маленький шарик — коллодиевый баллон, наполненный водородом, большая редкость в те дни. Таракан , подобно Менделееву в его обсерватории на аэростате, теперь возносился ввысь силою водорода.

Он страстно любил чтение, этот молодой Циолковский. В своих фантазиях он изобретал миниатюрный мир и представлял себя таким же маленьким — настолько, чтобы там жить. Большое преимущество — мыслить в масштабе. Позднее Циолковскому придется довольствоваться лишь моделями своих изобретений.

Одной из любимых его грез было отменить силу тяготения и от радости взаправду перепрыгивать телеграфные столбы. Когда Циолковскому было девять, он ужасно простудился, катаясь на санках с горы. Простуда перешла в скарлатину, и он оглох.

Пришлось бросить школу — ужасное лишение для человека, любящего как книги, так и товарищей. Тишина, в которую он погрузился, превратила его в одинокого меланхоличного человека. Моя глухота, как–то сказал он, сделала мою жизнь неинтересной. Я страстно хотел слышать человеческую речь.

Всю свою жизнь он пытался припомнить хотя бы одно событие между десятью и четырнадцатью годами жизни, как рахз когда его юный разум не мог примириться с беззвучным миром — и так никогда к нему и не привык. Темной печалью называл он эти годы.

В четырнадцать он начал быть Циолковским. Он построил коляску с парусами и даже научился ходить против ветра.

Он сам обучился арифметике. Понял, как пользоваться астролябией, и с помощью одной из своих конструкций измерил расстояние между домом Циолковских и отцовской наблюдательной вышкой. В первые в жизни он подтвердил теорию.

Настолько талантлив был этот юный привинциал, что мать с отцом отправили его в Москву. Это было ошибкой. Его глухота, бедность и незнание городской жизни закрыли ему путь к карьере. Он жил на одном черном хлебе и воде и к булочнику ходил через два дня на третий. На остававшиеся деньги покупал книги, ртуть, реторты, серную кислоту.

Именно в Москве он впервые задумал покинуть землю и отправиться в космос. Центробежная сила, думал он, — вот путь. Камера, содержащая человека, запас кислорода и научные инструменты, взмоет в пространство, если стержень, вращающийся на ее крыше, будет раскручивать тяжелые шары с очень большой скоростью. Ничего не выйдет. Затем он подумал о маятниках на конце закрепленного стержня. Когда они начнут вращаться, аппарат наверняка поднимется и улетит в космос, быть может — к луне, быть может — к Марсу. Нет, к самим звездам.

Он бродил по Москве всю ночь, бредя путешествием в космос в своей машине, приведенной в движение центробежной силой. К рассвету он уже понимал, что так сделать не получится. Однако остаток жизни он посвятил тому, чтобы отыскать иные способы проникновения в межпланетное пространство.

Он начал изучать воздух, его потоки, плотность, эластичность. Взялся за органическую химию, чтобы создать подходящее для ракеты топливо, ибо теперь на ракеты для путешествий в космос возлагал он свои надежды. Он выучил высшую математику. Стал одним из тщательнейших и изобретательнейших инженеров. Он размышлял о движении земли, о природе центрифуг, воздушных шаров, птиц.

Брюки его были так перепачканы и прожжены кислотой, что мальчишки на улице дразнились, спрашивая, не крысы ли съели его одежду, но он, разумеется, слышать их не мог. Волосы его отросли до дикарской длины: он никогда не смотрелся в зеркала. Читал «Отцов и детей». Что мог думать он о Базарове? Читал он и Писарева, научившего его приводить идеи в порядок.

После трех лет жизнь впроголодь и напряженных занятий он сдал экзамены, чем заработал место сельского школьного учителя в Боровске Калужской губернии. Он был очень хорошим учителем. Человек, не слышащий вопросов ученика, с самого начала все доходчиво объясняет.