Джон Чивер - Фальконер

— Что это такое, сержант? — спросил Фаррагат. — Что это — про новогоднюю елку?

— Не знаю, не знаю, — ответил Маршек. — Наверное, очередная благодетельница. Из-за них у нас вечно проблемы. Главное — дело делать, а если не делаешь — получаешь по башке.

— Знаю, — сказал Фаррагат. — Но с чего вдруг эта новогодняя елка?

— Понятия не имею, — отозвался Маршек. — Кажется, у этой сучки, ну, у Спингарн, был сын, который помер в тюрьме. Не у нас, в Америке, а где-то далеко — в Индии или Японии. Может, вообще на войне — не знаю. Поэтому ее все время заботят тюрьмы. Вообще, она имеет какое-то отношение к управлению исправительными учреждениями. Вот и решила пожертвовать деньги на то, чтобы вы, придурки, смогли сфотографироваться у новогодней елки и отослать фотографии своим семьям, если только у кого-то из вас остались семьи, в чем я лично сомневаюсь. Пустая трата денег.

— А когда она договорилась о том, чтобы все это устроить?

— Да не знаю я. Давно. Может, несколько лет назад. Сегодня вот кто-то случайно вспомнил. Все для того, чтобы вас, придурков, чем-то занять. В следующий раз организуют состязание по скоростному вдеванию нитки в иголку, с ценными призами. Ценные призы тому идиоту, который насрет самую большую кучу дерьма. Ценные призы за что угодно, лишь бы вас чем-нибудь занять.

Маршек присел на край стола. Почему, думал Фаррагат, он обрил себе голову? Из-за вшей? У Фаррагата бритая голова ассоциировалась с пруссаками, жестокостью и палачами. Почему тюремный охранник хотел так выглядеть? Глядя на его бритую голову, Фаррагат подумал, что, окажись Маршек на баррикадах в «Стене», он бы без всякого волнения и укоров совести застрелил человек сто. Люди с бритыми головами, думал Фаррагат, всегда найдутся среди нас. Их легко распознать, но невозможно перевоспитать или вылечить. Фаррагату вдруг захотелось, чтобы в обществе снова появились классы и вся эта бессмысленная иерархия. Вот тогда можно использовать эти бритые головы по назначению. Маршек глуп. Глупость — его призвание; единственное, что приносит ему пользу. Он очень полезный человек. Просто незаменимый, если нужно смазать какие-нибудь механизмы или соединить кабели. Он стал бы отважным и беспощадным наемником в битве на границе, если бы кто-то поумнее приказал ему пойти в атаку. Кажется, в этом человеке есть какая-то общая правильность — он поможет вам прикурить и займет место в кинотеатре, — но в нем нет ни капли ума. Маршек понимал, что такое любовь, но не знал, как решать задачи по геометрии, да не стоило и просить его их решать. Фаррагат окрестил его про себя убийцей.

— Я выберусь отсюда в четыре, — сказал Маршек. — Ни разу в жизни еще так не хотел убраться отсюда, как сегодня. Смотаюсь в четыре, приду домой и выпью целую бутылку «Сазерн камфорт», а если не хватит — выпью еще бутылку. Если после этого смогу наконец забыть все, что я видел и слышал здесь за последние пару часов, то выпью еще одну. Вернуться я должен только в понедельник, к четырем, а все дни до этого я намерен пить, не просыхая. Когда изобрели атомную бомбу, люди волновались, что она вдруг взорвется и поубивает всех; они не знали, что в каждого из нас напихано столько динамита, что вся планета может разлететься на куски к чертям собачьим. Уж я-то знаю.

— Тогда почему вы пошли сюда работать?

— Не знаю, почему я сюда пошел. Дядя настоял. Старший брат моего отца. Отец всегда и во всем ему доверял. Дядя сказал, что мне подойдет эта спокойная работенка в тюрьме, через двадцать лет выйду на пенсию с половинным окладом и начну новую жизнь. Смогу заняться чем-то стоящим. Открыть автостоянку. Выращивать апельсины. Построить мотель. Только вот он не знал, что в таком месте, как это, нервы сдают очень быстро, и тебе уже плевать на все перспективы. Сегодня после обеда меня вырвало. В кои-то веки дали нормальный обед — турецкий горох с куриными крылышками — и вот меня вырвало, прямо на пол. Ничего не удержалось в желудке. Через каких-нибудь двадцать минут я сяду в машину и поеду домой, на Хадсон-стрит, 327, достану с верхней полки бутылку «Сазерн камфорт», возьму стакан на кухне и попытаюсь все забыть. Когда напечатаешь объявления, занеси их ко мне в кабинет. Тот, где много всяких цветов. Дверь открыта. Толедо их заберет.

Маршек закрыл стеклянную дверь. Радио молчало. Фаррагат напечатал: ЛУИЗА ПИЕРС СПИНГАРН, В ПАМЯТЬ О СВОЕМ ЛЮБИМОМ СЫНЕ ПИТЕРЕ, ПОЖЕРТВОВАЛА ДЕНЬГИ НАТО, ЧТОБЫ ЗАКЛЮЧЕННЫЕ МОГЛИ СФОТОГРАФИРОВАТЬСЯ У НОВОГОДНЕЙ ЕЛКИ И БЕСПЛАТНО ОТОСЛАТЬ ФОТОГРАФИИ ЛЮБЯЩИМ РОДСТВЕННИКАМ. ВСЕ ЖЕЛАЮЩИЕ МОГУТ ПОДАТЬ ЗАЯВЛЕНИЕ. ФОТОГРАФ ПРИДЕТ 27 АВГУСТА В 9:00. РАЗРЕШАЕТСЯ НАДЕТЬ БЕЛУЮ РУБАШКУ. ЗАПРЕЩАЕТСЯ БРАТЬ С СОБОЙ ЧТО-НИБУДЬ, КРОМЕ ПЛАТКА.

Фаррагат погасил свет, закрыл за собой дверь и пошел по туннелю к открытой двери в кабинет Маршека. В кабинете было три окна и полным-полно цветов, как и сказал охранник. Снаружи окна были забраны вертикальными железными прутьями, но изнури Маршек прибил горизонтальные планки, с которых сейчас свешивались цветы. Цветов было много, штук двадцать, а то и тридцать. Цветы, думал Фаррагат, любят те, кто по-настоящему одинок, — мужчины и женщины, сгорая от страсти, тщеславия и ностальгии, поливают свои цветы. Заботятся о цветах и, догадывался Фаррагат, разговаривают с ними — как разговаривают с дверьми, столами и ветром в трубе. Только некоторые из цветов Маршека были ему знакомы. Он узнал папоротник; папоротник и герань. Фаррагат оторвал лист герани, размял его в пальцах и понюхал. Пахло геранью — тяжелый, сложный запах, похожий на тот, который часто бывает в старых, плохо проветриваемых помещениях. Вокруг было много других цветов с листьями самой разной формы; одни напоминали по цвету краснокочанную капусту, другие были коричневыми или желтыми, совсем не похожими на яркие осенние листья, нет, это цвет смерти, заложенной в сам о й природе растений. Фаррагат был приятно удивлен тем, что этот убийца, закостенелый в своей глупости, пытался оживить убогий кабинет, в котором работал, с помощью живых цветов. Ведь цветы росли и умирали, требовали внимания и доброты, пахли мокрой землей и чем-то еще, зеленые, живые, они могли хоть как-то заменить долины и луга с высокими травами и ароматом пыльцы. Цветы висели на медной проволоке. В молодости Фаррагат собирал радиоприемники. Он вспомнил, что сто футов медной проволоки могут послужить отличной основой для примитивного радиоприемника.

Фаррагат снял один из цветов с рейки и попробовал отцепить проволоку. Маршек продевал ее сквозь дырки в горшке, но он накрутил столько проволоки, что Фаррагату потребовалось бы не меньше часа, чтобы ее снять. Внезапно он услышал шаги. Испугавшись, он застыл перед горшком, который поставил на пол, но это оказался всего лишь Толедо. Фаррагат отдал объявления и вопросительно посмотрел на него.