Джефф Николсон - Бедлам в огне

Об антологии продолжали говорить – и не только в печати. Стало ясно, что в нашем распоряжении находится книга, которую некоторые могли бы назвать золотоносной жилой, но, учитывая строгие правила Линсейда, было непонятно, как можно разрабатывать эту жилу. Именно тогда в дело вмешалась Никола. Она сообщила, что ряд газет горит желанием прислать журналистов и фотографов, чтобы взять интервью у авторского коллектива “Расстройств”. Требовалось лишь назначить дату и время. Линсейд не согласился. Он говорил, что, возможно, и пустил бы какого-нибудь проверенного журналиста, который взял бы короткое интервью под его пристальным наблюдением, но о фотографе не может быть и речи.

Никола нехотя передала эти слова журналистам, которые восприняли отказ как желание сохранить анонимность пациентов, и в этом смысле они были готовы пойти навстречу, предложив поместить либо силуэтные снимки больных, либо фото, сделанные под таким углом, чтобы пациентов нельзя было опознать. Но Линсейд ответил, что дело вовсе не в этом. А как только перед журнальным или газетным редактором маячила перспектива поместить статью без иллюстраций, его рвение тут же сходило на нет. Мне поведение Линсейда казалось не очень логичным. Его лечение заключалось в том, чтобы ограждать пациентов от образов, а не от фотоаппаратов, но, наверное, разумно предположить, что пациенты – после того как их сфотографируют – захотят увидеть результат, и это желание может привести к разнообразным неприятностям.

Затем от газетчиков пришел ответ: ладно, уговорили, фотографировать пациентов не будем, сфотографируем редактора и врача, мистера Коллинза и мистера Линсейда. Я почувствовал, что Линсейд вот-вот поддастся искушению. Ему хотелось внимания и признания, но он устоял. Если больным нельзя сниматься, то нельзя и нам. Это решение выглядело еще менее логичным, но я ему только порадовался. Появление моей фотографии в общенациональной газете – самый надежный способ вывести меня на чистую воду. Я мысленно возблагодарил Линсейда за стойкость.

Ходили разговоры о том, чтобы прислать в клинику группу с радио для подготовки документальной передачи, и такой вариант выглядел вполне безобидным, но Линсейд не пошел и на это. Как и в случае визитов родственников, приезд такой группы был сопряжен со многими непредвиденными факторами; все те же проблемы с цветастыми рубашками и узорчатыми галстуками, а у кого-то ведь может и татуировка оказаться на видном месте.

В конце концов Никола двинула напролом. Она позвонила в клинику и резко поговорила с Линсейдом, потребовав ответить, что за игру он ведет, почему вечно вставляет палки в колеса и вообще воспринимает он книгу всерьез или нет. Хочет ли он, чтобы книга продавалась, чтобы ее читали, чтобы имела успех у широкой публики? По-моему, Никола даже в дилетантстве его обвинила.

Меня восхитила та невозмутимость, с какой Линсейд выдержал ее напор. И все-таки – несмотря на то, что мне вовсе не хотелось принимать участие в этом балагане под названием “рекламная кампания”, несмотря на то, что в отличие от остальных я считал книгу далеко не столь выдающейся, – и все-таки мне казалось, что Линсейд напрасно вставляет палки в колеса. Даже Алисия присоединилась к моему мнению. Вот, сказала она, прекрасная возможность доказать всем этим пигмеям (именно так она выразилась) их неправоту, – всем этим пигмеям, которые утверждают, будто он занимается пустяками, которые называют его работы конъюнктурными и поверхностными. Я заинтересовался, кто, где и когда такое говорил.

Трудно сказать, что послужило последней каплей, но в конце концов Линсейд не выдержал и согласился, что кое-какие шаги следует предпринять.

– Очень хорошо, – провозгласил он. – Я знаю, что мы сделаем. Мы устроим литературный вечер.

Представление Линсейда о литературном вечере, как и его представления почти обо всем остальном, оказалось весьма своеобразным. Если пациенты не могут выйти во внешний мир, значит, внешний мир – хотя бы малая его часть – придет в клинику. С точки зрения Линсейда, это была огромная уступка.

Группа визитеров должна была состоять примерно из двадцати тщательно отобранных персон, и в клинику им разрешалось проникнуть лишь один-единственный раз. В группу входили критики, представители психиатрической общественности, господа из научного мира, а также некоторые члены попечительского совета клиники. Событие планировалось весьма скромным. Посетителей проведут по клинике, затем Линсейд прочет им короткую лекцию, после чего пациенты зачитают отрывки из “Расстройств”.

Моя роль в этом действе была неопределенной, и, будь на то воля Линсейда, она и вовсе свелась бы к нулю. Он явно не хотел, чтобы я выступал перед приглашенными и рассказывал, что делал с больными; он вообще не хотел, чтобы я присутствовал. Он даже предложил мне взять выходной и съездить в город.

По понятным причинам, реакция моя была неоднозначной. У меня имелись все основания держаться от греха подальше и не мозолить публике глаза, но я был взбешен, что меня отодвигают в сторону. Я решил бороться за место под солнцем. А потому следовало придумать для себя скромную, но важную роль. Я решил помочь пациентам с выступлением.

Линсейда я уведомил, что хочу “взять на себя пациентов”, организовать их выступление, подобрать отрывки из книги, помочь больным советом, провести репетицию, а во время самого выступления стану поддерживать их боевой дух, подбадривать, суфлировать, успокаивать, внушать уверенность – ведь испытание может оказаться не из легких. Линсейд нехотя согласился, что это и вправду нужное дело. Зато Алисия нашла мою роль трогательно скромной. В те дни я по-настоящему нравился ей.

Но чем дольше я размышлял, тем больше убеждался, что роль, которую я взял на себя, ни в коей мере не является скромной или тем более ничтожной. Пациентам действительно понадобится моя помощь, и я готов им помочь. Новость о предстоящем выступлении привела больных в тревожное возбуждение, и мне снова почудилась в их поведении фальшь. Вроде бы они не притворялись. Вроде бы они действительно волновались, но одновременно жаждали выступить. Появление на публике для них было таким же актом самоутверждения, как и для Линсейда с его методикой.

В один из моментов просветления Карла мне сказала:

– Если мы можем выступать перед аудиторией, значит, мы не полные идиоты, правда?

Не знаю, сколь глубокая ирония крылась в этой фразе, но я решил принять ее слова за чистую монету.

Вопрос о том, кому выступать, представлялся весьма щекотливым. Раньше я бы выбрал наугад отрывок и произвольно назначил чтеца. Но теперь я понимал, что такой подход не годится. Пациенты стали разборчивыми. Они желали читать только, как они выражались, “лучшие куски”, другими словами – отрывки, которые, по их мнению, обладали особыми литературными достоинствами, соответствовали тембру их голоса и тембру их личности. Если бы меня спросили, я бы прямо сказал, что по вине Грегори самые лучшие куски вообще не попали в книгу, но я по-прежнему держал свое мнение при себе. В какой-то момент я думал, что выбор чтецов позволит наконец узнать, кто что написал, хотя теперь этот вопрос меня больше не волновал, да и все равно ничего не вышло.