Рейчел Кинг - Полет бабочек

Софи бежит к нему со всех ног, и, услышав шуршание юбок, хруст веток под ее ногами, он резко открывает глаза. Пристально смотрит на нее. Этот взгляд останавливает ее на полпути. Неужели он сердится на нее? Она чувствует себя немного виноватой за то, что нарушила его покой. Вторглась на его территорию. Она замирает на месте и с напускным весельем произносит:

— Ну, как мы себя чувствуем, уже лучше?

И тут же жалеет, что выбрала этот покровительственный тон.

— Как ты себя чувствуешь, Томас, тебе лучше?

Она ждет, что он будет смотреть в сторону, вопреки ее надеждам. Но он поднимает на нее глаза, и взгляд его смягчается. А потом — она не уверена; но ей так кажется — он слегка кивает.

— Дорогой!

Она бросается к нему на шею. Ожидает, что он последует ее примеру. Щекой она чувствует, как горит его лицо; она уже не помнит, каким жарким может быть тело другого человека. Но он остается неподвижным, и Софи слишком поздно понимает, что совершила ошибку. Она отодвигается от него. Томас заливается румянцем, сжимая в руке горсть земли с кусочками коры. И молчит.

Но ведь это только начало, твердит она себе. Начало?

Два дня спустя Софн открывает дверь перед отцом. Чарли Уинтерстоун с важным видом стоит на пороге — несмотря на теплую погоду, в плаще поверх серого костюма и в перчатках. Он снимает шляпу и кивает.

— Софи.

— Отец. Прошу вас, входите.

Она делает шаг в сторону, и он идет мимо нее в переднюю. Она улавливает слабый запах мыла, замечает свежий след пореза от бритвы чуть ниже аккуратно подстриженной бороды.

— А где Томас? — спрашивает у нее отец, кладя шляпу на подставку. — И эта твоя девчонка?

— Мэри, — подсказывает Софи. — У нее сегодня выходной. Чай уже готов.

Она могла бы, не глядя на часы, сказать, что сейчас ровно одиннадцать часов: сколько она помнит своего отца, на любую встречу он прибывает в строго назначенное время — ни раньше, ни позже. Готовя чай, она нисколько не боялась, что он остынет к приходу отца.

В гостиной она наконец отвечает на его вопрос.

— Боюсь, у меня не очень хорошая новость, отец. Томаса вызвали по срочному делу. Утром пришла телеграмма, и ему пришлось ехать в Лондон, чтобы встретиться с кем-то в Музее естествознания.

— О, очень жаль, — говорит он. — Не думаю, что смогу еще раз приехать в ближайшие несколько недель.

Голос его кажется мягким, но глаза смотрят осуждающе. Она ерзает в кресле. Несколько недель. Значит, у нее еще есть время.

— А что отец Агаты? Здоров?

— Да, здоров, я полагаю.

— Ты поблагодарила его за то, что он позволил тебе жить у них так долго? Наверное, мне тоже следует его поблагодарить.

— Не стоит. Вся их семья знает, что мне было с ними очень хорошо.

В этих словах почти нет никакого обмана. Софи много времени проводила в их доме, а рождественские праздники доставили такое удовольствие, которое ей никогда не забыть. В семье Данне царит тепло: это узы, связывающие между собой Агату, родителей и ее младших брата и сестру. Агата нещадно дразнит своих младшеньких, и дом наполняется визгами и воплями, и мистеру Данне ничего не остается делать, как покрикивать на них, чтобы они вели себя тише, но в голосе его никогда не услышишь гнева. Никто из них даже не надеется, что Агата, будучи на выданье и имея успех среди молодых людей, переборет свой необузданный характер. Софи знает, что многие люди, живущие по соседству, неодобрительно относятся к мистеру Данне, к его жене, наполовину цыганке, и к банде их горластых детей, но все они слишком пассивны, чтобы что-то предпринять, и просто молча терпят это семейство.

Мистеру Уинтерстоуну приходится довольствоваться тем, что на вопросы о путешествиях мужа отвечает Софи. Она, как может, придумывает истории, опираясь на письма, которые получала в первое время от Томаса.

— А он нашел свою бабочку? Ту, что сделает его знаменитым?

Он выдвигается всем корпусом вперед, страстно желая услышать ответ. Просто жаждет, думает она.

— Нет, не нашел.

— Понятно, — говорит отец и откидывается в кресле.

Похоже, его жажда утолена. С тяжелым сердцем Софи понимает: это именно то, что отец хотел от нее услышать; он все время ждал, чтобы муж ее хоть в чем-то, но потерпел неудачу.

— По крайней мере, — выдавливает она, — он мне об этом не рассказывал. Но у меня такое чувство, что дело, по которому он уехал в Лондон, может быть как-то связано с этим. Томас не распространяется по этому поводу. Вероятно, он готовится объявить официально, поэтому вынужден хранить молчание.

— Вероятно.

Отец поглаживает рукой бороду, избегая смотреть ей в глаза.

Она вспоминает их неприветливый дом в Кингстоне, где все ходили на цыпочках, крепкую руку нянюшки, которая тянула ее прочь от дверей отцовского кабинета. Софи всегда удивляло — как эта мускулистая и суровая на вид женщина могла быть такой нежной и ласковой. Нянюшка не имела привычки говорить, что любит детей, но когда она заключала Софи в свои объятия, им было так уютно — они подходили друг к другу, как ключик к замочку.

Они заканчивают чаепитие почти в безмолвии. Отец поворачивается к камину, и взгляд его скользит по единственной фотографии матери, которая есть у Софи. У молодой женщины такой вид, будто только что срубили ее любимый розовый куст, — она прикусила тонкую губу, чтобы не заплакать, но глаза при этом дерзкие, взгляд мстительный. Единственное воспоминание Софи, связанное с матерью, это само слово; она помнит, как губы произносили «мама», когда она только начала ходить, — но его не к чему было отнести. Со временем слово это совсем утратило значение и исчезло из ее лексикона.

Софи пытается разговаривать непринужденно, но отец сидит, будто спрятавшись за чайной чашечкой. Не очень-то подходящее средство для защиты, конечно, но он умудряется укрываться за маленькой чашкой, как за самой большой и крепкой броней. Ни в коем случае не допустить, чтобы какие-то теплые, сердечные слова проникли в него. Ей становится очень смешно, но она сдерживает смех и встает с места.

— Что ж, спасибо, что навестили нас, отец.

Она замечает, что он ждал этих слов.

— Да-да, — говорит он, не скрывая облегчения, и тоже встает, — В самом деле, мне нужно зайти кое-куда по делу.

Зайти выпить бренди, подозревает она, в «Звезду и подвязку». Ладно, пусть не мучается. Для него общение с дочерью — сущее наказание. Но и для нее с ним — тоже.

После ухода отца она медленно идет по лестнице наверх — в одной руке чашка с чаем, другая рука держится за перила. Томас спит в затемненной комнате. Она отодвигает шторы и ставит чай рядом с постелью.

— Он ушел, — говорит Софи. — Спасибо, что вел себя так тихо.

Капитан Сэмюэль Фейл высаживается из экипажа у входа в гостиницу «Звезда и подвязка». Здесь у него назначена встреча со старинным приятелем Сидом Уортингом, но он решает приехать чуть раньше — пропустить стаканчик-другой виски, чтобы быть готовым выслушивать все байки Сида насчет его расчудесной жизни. Не то чтобы Фейл завидовал успехам друга — Сид заключил несколько сделок с одной из бразильских каучуковых компаний и теперь пожинает плоды невероятного бума в этой отрасли, — но что за нужда так долго и нудно разглагольствовать обо всем этом. О своих делах, да еще о симпатичной молодой женушке — молчаливой француженке, которую он подцепил в одном из путешествий. Она, конечно, великолепный экземпляр, кто бы сомневался, — с милым сморщенным личиком, как у соцветия бархатцев; но Фейла удивляет другое: что сделал Сид, чтобы она стала такой чертовски спокойной? Разве этим средиземноморским женщинам не полагается быть вспыльчивыми и крикливыми? На его взгляд, это даже делает их привлекательными. Вряд ли он хотел бы для себя такую же — нашлась бы молодая англичанка, умеющая прямо держать спину, хоть завтра бы женился, — но просто ему никак не понять, что тут кроется. А может, эта скромность лишь показная и француженка днем сдерживает всю страсть, чтобы выплескивать ее по ночам?