Рейчел Кинг - Полет бабочек

И уж во всяком случае, если у него будет жена, он сможет расширить круг друзей и больше не будет проводить все свое время с другими холостяками и со старыми армейскими приятелями, которые поддерживают с ним отношения только из жалости. Но он же не единственный калека, насколько ему известно, — Джек Барроуз потерял на войне руку, но никто его не жалеет, особенно с тех пор, когда он стал закалывать свой пустой рукав чертовыми медалями. Вскоре после возращения Джек женился; женщины толпами вились вокруг него, и жена теперь балует его сверх всякой меры. Но таковы мужчины — никто из них никогда даже не пытался знакомить Фейла с младшими сестрами своих жен или со своими собственными сестрами, как будто он для них недостаточно хорош. Неудивительно, что он до сих пор так и не нашел никого, чтобы жениться. Его приятели любят его компанию, любят обсуждать с ним политику за стаканом бренди и хорошей сигарой, но когда они заводят разговоры о недавней войне и о проклятых бурах, он сразу чувствует себя немного лишним, пока кто-нибудь не стрельнет глазами в его сторону и, кашлянув, не заговорит о чем-нибудь другом. Не его вина, что он не воевал. Это все чертова лошадь. И вообще, ему надо было застрелиться. Уж лучше погибнуть на войне, чем ощущать эту пустоту, которая порой раздирает его изнутри.

В изнеможении он падает в кресло у камина. Сейчас только одиннадцать часов, а в желудке уже бурчит. У него есть по меньшей мере около часа, чтобы восстановить силы и успокоить нервы, перед тем как он должен будет отправиться в ресторан обедать.

Да, бездарно же он провалился, что и говорить. Как очаровательно выглядела Софи, когда рассказывала о том, как поднимала мужа. Ее прелестные ноздри так трогательно порозовели перед тем, как она прикрыла лицо рукой, успокаиваясь. В тот момент, когда она попросила его не рассказывать никому о муже, ему показалось, что ей известно о его встрече с мистером Уинтерстоуном в «Звезде и подвязке», — и он понял, что краснеет, а смутившись из-за того, что она видит его в таком состоянии, покраснел еще сильнее. Но тогда он решил не рассказывать отцу Софи о том, в каком состоянии пребывает ее муж. До поры до времени.

Что за мука была видеть, как она отворачивается от него в гневе! И зачем он только раскрыл рот? Фейл тянется за бутылкой виски, которую хранит тайком за креслом, и делает глоток. Сейчас она сердится на него, но вдруг его слова заронили в ее душе крошечное зернышко сомнения? Она женщина вдумчивая, может, придет домой, поразмыслит над тем, что он сказал, начнет распознавать какие-то приметы здесь а там и поймет, что муж ее и в самом деле стал… язычником. В общем, неверующим.

Но нельзя терять ее доверия. Завтра же он пошлет ей открытку с извинениями. Действовать нужно неспешно и деликатно. Наверное, пора снова встретиться с мистером Уинтерстоуном. Как с адвокатом — несомненно, тогда ему удастся наладить надежные связи для дальнейших действий.

Он еще раз прикладывается к бутылке виски. Да, комната ничем не украшена. Чего здесь не хватает, так это всяких кружевных салфеток — женщины просто обожают набрасывать их на спинки кресел. А может, нужны новые обои — с каким-нибудь цветочным орнаментом. Да что он, совсем спятил? Софи никогда не согласится на развод, это точно. Но опять-таки… у них нет детей. И разве умопомешательство ее мужа не может стать совершенно законным аргументом для того, чтобы расчистить путь к единственной женщине, которую он страстно желает? Все, что им понадобится, — это хороший юрист с их стороны.

После ухода Агаты Софи долго сидит у окна, разглядывая свой садик, где набираются сил цветы, радуясь весенней погоде. Розы ее вдруг резко пошли в рост, и плотно закрученные бутоны готовы вот-вот распуститься. Нарциссы кивают бледно-желтыми головками, послушные легкому бризу. Разноцветные крокусы дружно растут в дальней клумбе, похожие на бабочек, слетевшихся к луже, здесь же выглядывают прелестные маленькие фиалки и анютины глазки, которые она посадила всего месяц назад. Цветы лилии и жасмина, которые тянутся вдоль садовых тропинок, уже распустились, и аромат, окрашенный в оранжевый цвет, проникает в открытое окно.

Но Софи мерзнет в комнате. Томас так и не спустился, а подняться к нему она не решается. Вероятно, когда она с Мэри была в церкви, он уходил незаметно из дома в одно из своих тайных путешествий, после которого ботинки его измазались глиной, и еще она обнаружила, что карманы его полны лесного перегноя.

Тайна. Именно это слово использовала Агата. «Я думаю, что у Томаса есть какая-то тайна. Тебе нужно постараться выяснить, что это такое». Она не объяснила, откуда у нее такое подозрение, но Софи ничуть не удивилась. Тем более после того, что сказал ей капитан Фейл в церкви.

А что, если он прав? Когда она смотрит в глаза Томасу, в них уже нет того огня, что горел раньше. Такое впечатление, что все мышцы его лица парализованы — настолько оно лишено какого бы то ни было выражения. Что, если он утратил свою веру? Ради чего тогда жить, если ее нет? Что, если он будет чахнуть, с бесплодной и иссохшей душой, пока не умрет однажды, и некуда ему будет деваться, кроме как отправиться прямиком в ад?

Она начинает плакать. Сначала тихонько, всхлипывая время от времени, но потом, поняв, что Мэри ушла, а Томас находится наверху, за тремя дверями, бросается в свое горе, как в колодец — глубокий и черный, со стенками из мшистого кирпича, от которого несет плесенью.

Наплакавшись, она чувствует себя уже лучше, но теперь новая мысль не дает ей покоя. Сколь многого Томас лишил ее! После его отъезда она впервые в жизни поняла, что такое настоящая независимость, когда никто не указывает ей, что и как делать. Все решения она принимала сама, и ни один, мужчина не вмешивался в ее жизнь и не командовал ею — ни отец, ни Томас, ни тем более отец Агаты. Шагая в одиночестве по тропинкам парка, она снова и снова прокручивала в голове слова, которые скажет мужу, когда он приедет. О том, что не желает, чтобы он нянчился с ней и опекал ее, словно она беспомощный ребенок, какой-нибудь инвалид или просто человек, не способный на самостоятельные мысли и действия, — именно так обращаются со многими женщинами. Она намеревалась сказать ему, что желала бы большей независимости в своей жизни.

Но он украл у нее эту возможность. Теперь ей и так придется быть сильной — в этом вопросе у нее нет выбора. Она опять совершенно бессильна, и именно Томас диктует ей, какой будет ее жизнь.

Она встает с места и бросает на пол свой намокший носовой платок. Черт бы его побрал! Если у него, она обязательно ее узнает.

В передней совсем темно. Двери во все комнаты закрыты, свет сюда не проникает, и углы тонут во мраке. Кабинет Томаса располагается под лестницей, и дверь оставалась запертой со дня приезда мужа, когда извозчик сложил туда все ящики. Даже Томас еще не заходил внутрь.