Маркус Зузак - Я — посланник

Забираюсь высоко, как мы с братом в детстве.

Вода журчит, разбиваясь о камни, а я цепляюсь руками и ногами и лезу дальше. Светает, мир наливается красками и обретает форму. Его словно прорисовывают вокруг меня.

Ноги зудят.

И наливаются теплом.

Теперь я вижу это место.

И нас — с удочками.

«Вот они, — показываю я. — Вон те скалы. Огромные камни».

И мы на них — закидываем леску, пересмеиваемся, смотрим на поплавки. Это был наш секрет, мы поклялись никому не рассказывать об этом месте.

Я уже почти дошел до скал.

Где-то далеко стоит сиротливо, с распахнутыми дверями, моя машина.

Солнце уже вылезло из-за горизонта — оранжевый шар, нарисованный на театральном заднике в виде неба.

Я взбираюсь на самый верх и опускаюсь на колени.

Ощупываю холодный камень.

Выдыхаю с облегчением.

Вслушиваюсь в шум реки, смотрю вверх и понимаю: а ведь я на месте. Я стою на коленях у камней дома моего.

На скале вырезаны три имени.

Они не сразу попадаются мне на глаза. Я их увидел, лишь снова поглядев вверх.

Подойдя поближе, читаю:

[7] Здесь и далее для читателей, чьи ридеры не позволяют прочесть надпись, она дублируется текстом. — (Прим. верстальщика.) Томас О’Райли Энджи Каруссо Гейвин Роуз

Некоторое время я слышу только шум реки в ушах. Подмышки мокрые от пота. Он стекает со стороны сердца, по ребрам вниз, и верхняя часть брюк становится влажной.

Напрасно я шарю в карманах в поисках ручки и бумаги. Понятно, что их нет, но я как тот человек, что выдает заведомо неправильный ответ и глупо надеется на чудо: а вдруг угадал!

Поиски, естественно, ничего не дают, ручки с собой нет, так что я записываю имена в уме. Сначала начерно, карандашом, потом мысленно обвожу чернилами. Наконец процарапываю в памяти — так надежнее.

Томас О’Райли.

Энджи Каруссо.

Гейвин Роуз.

Ни одного знакомого имени — оно и к лучшему. Не знаю, мне кажется, если б я кого-то знал, было бы еще труднее.

Окинув камни прощальным взглядом, иду обратно, распевая вслух имена, чтобы точно не забыть их.

До машины я шел почти сорок пять минут.

Однако.

Двери закрыты, но не заперты. А вот ключей в зажигании нет. Я сажусь за руль, некоторое время смотрю сквозь лобовое стекло, потом опускаю шторку от солнца, и ключи падают мне на колени.

«О’Райли, О’Райли…»

Я листаю страницы телефонного справочника. Время к полудню. Я выспался и полон сил.

Нахожу двоих О’Райли. Один в хорошем районе. Другой — в плохом.

«Вот он, мой Томас, — думаю я. — Из плохого района».

Можно даже не сомневаться.

На всякий случай отправляюсь по первому адресу. Вижу красиво оштукатуренный дом с широкой подъездной дорожкой. Стучусь.

— Кто там?

Открывает высокий мужчина. Сквозь сетчатую дверь хорошо видно, он в шортах, рубашке и шлепках.

— Извините за беспокойство, — начинаю я, — но…

— Коммивояжер?

— Нет.

— Свидетель Иеговы?

— Нет.

Он явно удивлен.

— Тогда заходи.

Приглашение произносится совсем другим, гораздо более любезным тоном. Да и глаза потеплели. Я даже захотел войти в дом, но в последний момент передумал.

Мы смотрим друг на друга через сетчатую дверь. Я все никак не могу подобрать нужные слова и в конце концов решаю, что лучше сразу перейти к делу:

— Сэр, вас зовут Томас О’Райли?

Он делает шаг вперед и после паузы отвечает:

— Нет. Меня зовут Тони. А Томас — мой брат. Он живет в какой-то развалюхе на Генри-стрит.

— Понятно, извините за беспокойство, — поворачиваюсь я, чтобы уйти. — Спасибо, что уделили мне время.

— Эй, постой.

Он открывает дверь и выходит на крыльцо.

— А что тебе надо от моего брата?

Тут замолкаю я.

Потом отвечаю:

— Пока не знаю.

— Ну, раз ты все равно туда едешь, — говорит человек, — не мог бы оказать мне услугу?

Я пожимаю плечами:

— Да без проблем, сэр.

— Не мог бы ты передать ему, что сребролюбие пока не поглотило мою душу?

Эта фраза хлопается между нами на землю подобно сдувшемуся мячу.

— Д-да. Хорошо, я передам.

Уже дойдя до калитки, я слышу, что Тони О’Райли окликает меня снова. Оглядываюсь.

— Знаешь, думаю, нужно тебя предупредить, — делает он шаг вперед. — Мой брат священник.

Мы оба застываем на несколько мгновений, пока я перевариваю услышанное.

— Ага, спасибо, — говорю и наконец-то ретируюсь со двора.

А про себя думаю: «Ну, это все-таки лучше, чем муж, который бьет и насилует жену».

— …Сколько раз тебе повторять! Это не я!

— Правда?

— Эд, это не я. Если б это было моих рук дело, я бы уже все рассказал.

Данный содержательный телефонный разговор имеет место между мной и моим братом Томми. После случая на реке и нахождения «камней дома моего» я задумался: а не братец ли устроил все это? Ведь, кроме него, никто не знал про то место. Мы никому не рассказывали, потому что прятались там, забираясь высоко по течению. Хотя, возможно, кто-то нас видел, но ничего не сказал. Мы же там купались и все такое.

Я рассказал Томми про карты в почтовом ящике, и он заметил:

— Вечно ты влипнешь черт знает во что. То в дурацкую историю, то еще в какую-нибудь хрень. Ты прямо какой-то магнит для хрени, честное слово.

Мы посмеялись.

Но я задумался.

Таксист. Неудачник местного масштаба. Эталон посредственности. Никудышный любовник. Невезучий игрок в карты. Теперь еще и магнит для хрени.

Офигительное резюме.

Что ни строчка — загляденье.

— Ну а вообще как дела, Томми?

— Да нормально. А у тебя?

— И у меня неплохо.

На этом наш разговор подходит к концу.

Да, это сделал не Томми.

В последнее время с игрой в карты не складывается, и Марв берется за организацию званого вечера. Площадку для мероприятия предоставляет Ричи. У него родители уехали в отпуск.

Но перед тем как отправиться к Ричи, я иду на Генри-стрит. Надо же посмотреть на Томаса О’Райли. Чем ближе я подхожу, тем ближе к пяткам сердце. Руки сами заползают в карманы и боятся высунуться. Улица полностью оправдывает свою репутацию и производит жуткое впечатление. Повсюду разбитая черепица, разбитые стекла, разбитые жизни. Дом святого отца тоже не в лучшем состоянии. Еще издалека видно.

Крыша вся изъедена ржавчиной настолько, что непонятно, какого она была цвета.

Стены обшиты старыми, грязными асбестоцементными плитами.

Краска давно облупилась и висит клочьями.

Забор вокруг дома еле стоит и вот-вот завалится.

Перекошенная калитка тоже дышит на ладан.

Я подхожу к дому и понимаю: ну все, конец экскурсии.