Элиа Казан - Сделка

Постояв неподвижно с минуту, она высвободилась. Мы вступили в полосу кризиса, и ей пришлось отвечать на мое прямое предложение.

— Ничего не выйдет, милый, — сказала она.

— Почему?

— Не выйдет, и все. Ты должен представить, как это в реальности…

— Представил, и что же?

— Хм, во-первых, нам придется… ему нужно постоянное внимание…

— Я стану сиделкой.

— Хм, это будет… так…

— Как? Как?

— Я ничего не имела в виду, но в доме будет бардак, а я хочу, чтобы у нас с тобой были условия…

— Он — мой отец, — отрезал я.

— Я знаю, милый.

— Ему осталось немного, он умирает.

— Я знаю. Он скоро умрет.

— Я не говорил так. Я не обещаю тебе, что все окончится быстро. Но дом — наш общий дом. Он не только твой, но и мой, поэтому я хочу увезти его туда.

— Он потеряется там…

— Не понял?

— Это — не его дом.

Мы на секунду смолкли.

— По-моему, ты должна спросить себя, — сказал я, — почему мое предложение так бесит тебя?

— Бесит?

— Да. Бесит. Очень! Признайся хотя бы в этом!

— Хорошо. Признаю. Бесит. Потому что я люблю тебя. Потому что, может, мы и не воссоздадим семью заново, но если шанс остался, то в доме вместе с нами твоего отца быть не должно!

— Почему?

— Нам необходимо провести ремонт.

— Почему?

— Срочный капитальный ремонт.

— Почему?

— Потому… потому что… где ты пропадал всю ночь? Где ты шлялся? Всю ночь! — Она полностью потеряла контроль над собой и своим самообладанием и последние слова прохрипела.

— Всю ночь, всю до единой минуты, всю ночь я провел с Гвен!

Не говоря ни слова, она зашагала к дому.

Я остался у океана. Стал бросать камешки в воду, затем в разбитые окна лодочного сарая.

Вернувшись в дом, я увидел, что Флоренс — собранная и успокоенная. Рядом с ней стояли Глория и мама.

— Эванс, — обратилась ко мне Флоренс, — мы обсудили ситуацию, и единственное, что всем нам представляется разумным и возможным, — поместить твоего отца в дом для престарелых, где его окружат заботой. Совершенно очевидно, что маме такая забота об отце не под силу. И еще, как сказал личный доктор мистера Финнегана, он уже не сможет контролировать жизненно важные функции своего тела, и я уверена, что ты не желаешь заставлять маму присутствовать при этом…

— Желаю, — сказал я. — Моя мечта — видеть маму, подтирающую его задницу каждый Божий день. Так сказать, заключительный аккорд их супружества…

— …Поэтому, — проигнорировала она мою язву, — мы решили, что он будет помещен в дом для престарелых.

— Не выйдет, — сказал я.

— Что не выйдет?

— Я не позволю заметать его под коврик!

— Твои доводы?

— Дома для престарелых — это дома для одиноких!

— Необязательно, даже совсем не так, ты ошибаешься…

— А у него есть я!

— Ты ошибаешься, — как попугай повторила Глория.

— И я не собираюсь терпеть, как судьбу моего отца решают две шлюхи, которые…

— Две женщины, милый…

— …которые ненавидят его!

— Хорошо, — сказала Флоренс. — Сын, любящий отца, предпочитает лучше замучить мать, чем самому что-нибудь предпринять.

— Да, именно так это кажется тем, кто его предпочитает замучить. Я в чем-то неправ, Глория? Давай, крошка Глория, высказывайся! Ты ведь страстно желаешь, чтобы старый сукин сын побыстрее сдох! Правильно?

Глории я верю. Она сказала: «Да-аа!!!»

Затем Флоренс взяла весь огонь на себя.

— Независимо от наших желаний, — сказала она, — рано или поздно он умрет. Но я не буду сидеть и ждать, пока он утащит твою мать за собой в могилу. Мы должны заботиться о живых. Более того, я не вполне уверена, что сейчас ты отвечаешь за свои слова и уже совсем — за свои чувства!

— Но в любом случае будет так, как я сказал.

— Не будет, — сказала Флоренс. — В этом случае решающее слово за мамой. Ее желанию ты должен будешь подчиниться. А она согласна с нами.

— Ты согласна с ними, ма?

— Эвангеле, а что же еще остается делать? Ему уже не поможешь. И просить за него я не могу. Ведь ты же видел, какой он. Глория и Флоренс сказали, что эти дома вполне обустроены и комфортабельны.

Вступила Глория:

— У нас есть список…

— И давно он у вас? — спросил я.

Глория отвернулась.

— Мы собираемся просмотреть адреса сейчас, — тихо произнесла она.

Два часа спустя, когда я был в госпитале, позвонила Глория и сообщила, что они нашли место, всем им троим понравившееся. Этот дом одобрил и священник; приеду ли я смотреть? Я ответил, что не приеду.

Трубку взяла Флоренс. По ее словам, это учреждение оказалось на удивление милым и вдобавок неожиданно освободилось одно место, кто-то умер прошлой ночью. Мы должны въехать немедленно, если хотим поместить отца именно туда, так как этот дом очень, очень хорош и таких домов в стране мало, потому что сосед по палате — спокойный, тихий и достойный джентльмен. Она уверена, что они сойдутся характерами.

Я внимательно выслушал.

Она настаивала, чтобы я приехал. Я отказался. Тогда она сказала, что они поедут без меня. А отца заберут завтра утром. И Майкл согласен. До свидания.

Повесив трубку, я увидел старого дядю — Джо Арнесса, олицетворение неверия. Я расхохотался, поглядев на него. Циничней его усмешки нельзя представить. Он давным-давно расстался с иллюзией, что от людей надо ждать чего-то хорошего. Я вернулся в будку и набрал номер Гвен. Я спросил ее, может ли она достать машину. Она ответила, что машина есть у Чарльза, а зачем? Я попросил не задавать вопросов, а перегнать машину на стоянку Стамфордского госпиталя к десяти часам вечера и ждать. Я вышел из телефонной будки, улыбнулся Джо, взял его под руку, и мы пошли в комнату отца.

Отца одолевали галлюцинации. Его мозг, как сложную электроцепь короткое замыкание, уже поразила немочь.

Он начал с декларации: «Она выходит замуж!»

— Кто, пап?

— Кто, кто? Твоя мать. Совсем перестала меня слушать.

Старый Джо выразительно постучал по своему виску, обтянутому кожей, напоминающей пергамент.

— Финиш, — прошептал он.

Отец не слышал диагноза. Его мозг переключился на другой объект.

— Билет при тебе? — требовательно спросил он.

— Какой билет, па?

— Какой, какой? Мой!

— Понятия не имею, что за билет.

— Боже! — взмолился он.

— Па, объясни, что за билет.

Он сжал губы.

— Па? — сказал я.

— Не суетись. Сам сделаю.

Казалось, он потерял дар речи от расстройства. Я не знал, что сказать. Он взглянул на меня, покачал головой.

— Как ты стал богачом? — сказал он. — Твоя память никуда не годится.

Дядя Джо насмешливо ощерился.

Отец, покачивая головой, стал упрекать меня.

— Эвангеле! — сказал он. — Здесь никому нельзя верить. Ты один — моя опора.

Он покачал головой, как бы удивившись равнодушию всего мира, к которому принадлежал его сын, к судьбе отверженного.