Андреа Де Карло - О нас троих

— Ты ис-кал меня? — по-итальянски мне теперь говорить было трудно.

— А то! — сказал Сеттимио и закрутил головой, разглядывая голых, диких девушек на пляже. — Мать твою, мы с тобой как Стэнли и Ливингстон! [31] Давид Ливингстон (1813–1873) — шотландский миссионер, выдающийся исследователь Африки. Генри Мортон Стэнли (1841–1904) — журналист, исследователь Африки; в 1871 году отправился по поручению издателя «Нью-Йорк Геральд» разыскивать в Центральной Африке Ливингстона, от которого с 1869 г. не было известий.

Флор так озадаченно на нас смотрела, что мне пришлось представить ей Сеттимио. Тот сказал мне «Ух ты, mucho gusto!» [32] Очень приятно (исп.). и пожал ей руку с похотливой настойчивостью, отчего Флор напряглась еще сильнее; в ответ он представил стоявшую за его спиной блондинку в светоотталкивающих купальных трусиках, натянутых до не-могу-больше, чтобы коротковатые ноги казались стройнее и длиннее.

Мне хотелось: объяснить все Флор и моим друзьям, бросавшим на нас вопросительно-ироничные взгляды; избавиться от Сеттимио, сделав вид, что он обознался; расспросить его о Мизии и Марко. Я стоял перед ним и не мог ни на что решиться; закрывался рукой и тут же отводил ее, словно вовсе не смущался своей наготы; улыбался и хмурился.

Поэтому когда Сеттимио сказал: «Давай на катере поговорим, там удобнее», я тут же согласился, лишь бы выйти из тупика. Флор и слышать не захотела о том, чтобы составить нам компанию: «Ты лучше сам». Я обмотал вокруг талии ее парео и двинулся к лодке вслед за Сеттимио и его крашеной блондинкой — самой что ни есть строгой походкой, словно шел решать принципиальные вопросы или обсуждать сроки перемирия, подписывать договор о том, что ноги их больше не будет в нашей бухте.

Друг Сеттимио по имени Альдо Спарато тоже оказался из породы хищников, только явно настырнее и целеустремленнее, лицо у него было совершенно равнодушное. Он протянул мне вялую руку, то же самое сделала вторая девушка по имени Джузи, потом они ушли на нос своего плавающего утюга, разлеглись на полотенцах и стали мазаться солнцезащитным кремом, да чмокаться и миловаться, словно две избалованные и донельзя самовлюбленные макаки.

Я то поглядывал в сторону пляжа, пытаясь понять, очень ли злится Флор и не думают ли наши друзья обо мне плохо, то — на приборную панель кокпита, [33] Кокпит (морск.): углубленное открытое помещение в средней или кормовой части палубы катера или яхты для рулевого и пассажиров. и меня разбирал хохот. Музыка — как в супермаркете, повсюду — полотенца с якорями и дельфинами, аудиокассеты, фотоаппараты, видеомагнитофоны, ласты, маски для подводного плавания и бейсболки. Сеттимио держался уверенно: исчезло ощущение, что он все время судорожно осматривается, отлавливая непрерывные сигналы грозящих изменений или опасности. Теперь, получив надежный доступ к интересовавшей его сфере и найдя самый эффективный и дешевый способ внедриться в нее, он мог позволить себе не нервничать так сильно, как раньше, стал толще и даже говорил не таким писклявым голосом.

— Приготовишь нам два мартини, Стелла? — сказал он своей коротконогой крашеной блондинке.

Та скорчила гримаску, которую, должно быть, считала сексуальной или забавной, и спустилась вниз, краем глаза оценивая, насколько я ей восхищен.

Сеттимио откинулся на подушки из белого кожзаменителя и закурил.

— Что скажешь, Ливио? — произнес он, словно ждал, что я каким-то образом да поздравлю его с достигнутым положением.

Я чувствовал, что за мной пристально наблюдают с берега, наблюдают с подозрением; от запаха горючего и солнцезащитного крема щипало в горле.

— О чем ты хотел поговорить? — спросил я.

— А ты как думаешь? — сказал он.

— Слушай, я уже несколько лет, как потерял Марко из виду, — тут же выпалил я. — Написал ему как-то, а он так и не ответил. Не знаю даже, где он сейчас.

— Зато я знаю, — сказал Сеттимио. — В Лондоне он, вот где.

— И что? Я-то тут при чем?

Крашеная блондинка принесла нам два бокала мартини, положив туда по оливке без косточки: жестом телеведущей подала мне один бокал, чмокнула Сеттимио в лоб, подавая ему второй, и пошла к своим друзьям на нос плавающего утюга.

Сеттимио отхлебнул из бокала жадными губами — зрелище не из приятных.

— Сам знаешь, только ты и умеешь говорить с Марко.

— Уже нет, — ответил я, раскаиваясь, что согласился подняться на борт этого плавающего утюга, и огорчаясь, что мне все же интересно, к чему он клонит.

— Послушай, Ливио, — сказал Сеттимио. — Ты давно засел на этом чертовом острове?

— Не знаю, — ответил я. — Я не считаю дни по календарю. И часов у меня нет.

Сеттимио быстро взглянул на свои золотые часы: сплошные кнопки, индикаторы, мини-циферблаты.

— Хорошо, но газеты ты читаешь? — спросил он.

— Нет. — Я смотрел, как эти трое на носу плавучего утюга тискаются и смеются.

— Но ты хоть временами живешь нормальной жизнью, а? — сказал Сеттимио, мгновенно вернувшимся к нему писклявым голоском. — Где есть кино, телевизор и все такое?

— Редко, — сказал я. — В Милан я езжу только на Рождество, навестить маму и бабушку, но сразу же сбегаю назад.

Сеттимио снял солнцезащитные очки и автоматически проглотил свой мартини.

— Ладно, но ты хотя бы слышал о третьем фильме Марко?

— Нет, — сказал я, а сам поразился, что Марко успел снять третий фильм, а я об этом ничего не знаю: вся моя любознательность, энергия, мысли словно куда-то делись в замкнутом пространстве острова.

— И что за фильм? — спросил я.

— Фильм имел успех, — сказал Сеттимио. — Еще больший, чем второй фильм, который тоже имел успех. Шикарные кассовые сборы во Франции и в Италии, полмира его уже закупило. Еще бы — такой фильм пойди найди.

— Такой — это какой? — переспросил я у него. — О чем фильм-то?

— Ну, типичный фильм Марко, что тебе объяснять, — сказал он, явно не желая тратить время на пересказ сюжета. — Лучше, чем первые два: в нем действия больше. Сценарий писал самый лучший французский сценарист, тебе такое имя, как Жан-Луп Калиссон, что-то говорит? Твой покорный слуга предложил, для разнообразия, и обошлось все это, мать вашу, недешево!

— А Марко? — спросил я.

— Что — Марко? Фильм пошел на ура и все такое, собрал три миллиарда с половиной в одной только Италии, телевидение покупает эсклюзивные права, а что делает господин Марко Траверси? Он разочарован, видите ли. У него кризис. Чтобы жизнь медом не казалась.

— Что за кризис? — спросил я, чувствуя, что меня подташнивает от его манеры говорить и от легкой качки.

— Какой-то, мать вашу, кризис, откуда я знаю, — ответил Сеттимио. — Как раз в то утро, когда нам обоим должны были вручить по кубку в Киноакадемии в Риме, за режиссуру и за продюсерскую работу, пришла телеграмма, что он куда-то там уезжает, а я, типа, могу забрать себе его кубок, потому что ему на него плевать, к фильму приз не имеет никакого отношения, он и слышать обо всем таком не хочет. Теперь понятно?