Андреа Де Карло - О нас троих

Марко и не пытался противостоять ее беспомощной иронии, он просто смотрел на нее и смотрел в пол.

Мизию словно захлестывали мелкие, частые волны упрямства.

— Бог ты мой. На редкость романтично. С опозданием на пять с половиной лет, но чего уж там…

Марко потряс головой.

— Возможно, я ошибся и вел себя как идиот, но так уж вышло.

— Возможно, — сказала Мизия, и лицо у нее было по-настоящему взрослое, пожившее, разочарованное, не то что у него: лицо ребенка. Она хотела закурить сигарету, но зажигалка у нее дрожала.

И хотя я весь, до самой глубины души, был захвачен их разговором, мне показалось, что лучше оставить их одних; тихо и незаметно я направился к двери. Не столько из деликатности, а чувствуя себя виноватым: что не передал Марко слова Мизии в ночь ее свадьбы и что никогда не умел донести хотя бы до одного из них то, что я знал или думал о другом, потому что все время испытывал к ним противоречивые чувства.

— Можешь остаться, Ливио, — сказала Мизия. — У нас нет от тебя секретов.

Я остановился в дверях кухни, окончательно увязнув в их безнадежном разговоре. Все трое мы так устали и настрадались, что вообще уже были не способны сказать что-то толковое. А рядом спал маленький Ливио, он мог в любую минуту проснуться, прийти, и тогда все стало бы еще сложнее.

— Ты ушла. Оставила меня, как дурака, разбираться с фильмом и с бесконечными проблемами.

— А ты пытался меня вернуть? — ответила Мизия, словно то, о чем они говорили, происходило несколько часов назад — или веков.

— Ты и слышать ничего не хотела, — сказал Марко. — Я не мог до тебя достучаться. Ты захлопнула дверь — и все.

— И ты отказался от любых попыток, так? — сказала Мизия. — Что даже проще было, так?

— С тобой просто не бывало. С тобой одни сплошные сложности, — сказал Марко.

— Возможно, я не годилась на роль рабыни? — сказала Мизия, и голос у нее дрожал, как взгляд и пальцы. — Потому что я не молчала, не смотрела с обожанием, не соглашалась со всем, что ты делал?

— Неправда, — сказал Марко, — я хотел говорить с тобой, но больше не получалось. И все тут.

— Будто у меня с тобой получалось говорить, — сказала Мизия. — Ты был так увлечен самим собой и своим великим будущим. Все остальное было неважно.

Они замолчали, оглушенные своими же собственными словами; кухню заливал холодный утренний свет. Я смотрел на разделявшее их пространство и пытался понять: то ли оно вдруг резко сократится, и они чудом вновь приблизятся друг к другу, то ли, наоборот, начнет увеличиваться все больше и больше, и они уже не смогут его преодолеть.

— Мне жаль, — сказал Марко, и его слова завибрировали в воздухе, отлетая от стен, мебели, оконного стекла: мгновенным, едва заметным эхом наших взволнованных сердец. — Если ты хочешь, чтобы я попросил прощения, то я попрошу прощения. Мне как, встать на колени и сделать тебе официальное предложение?

Он улыбался, но неуверенно; я тоже улыбался, невольно заразившись его улыбкой, застыв в ожидании того, как пространство между ними внезапно сократится.

— Я выхожу замуж через две недели, — объявила Мизия срывающимся голосом.

Мы с Марко уставились на нее, категорически отказываясь верить в то, что она говорит, и вместе с тем ни секунды не сомневаясь, что она не шутит.

— Я решила час назад, — нервно и с отчаянием произнесла Мизия, стоя посреди кухни и изо всех сил стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

Еще несколько секунд пространство между ней и Марко оставалось неизменным, а потом стало увеличиваться с такой бешеной скоростью, что нас троих чуть не сбило с ног и не раскидало в разные стороны, словно порывом полярного ветра при минус тридцати.

В Лондоне Марко жил совсем не там, где я искал его год назад, а в цокольном этаже двухэтажного здания в глухом переулке рядом с Темзой. Квартира была почти пустая: двухспальная кровать в его комнате и односпальная в комнате для гостей, да стол на козлах и три стула на кухне. На голых белых стенах — ни картин, ни фотографий, ни книжных полок; на деревянном полу валялись несколько книг карманного формата и какие-то письма. Остальные вещи Марко лежали в его дорожной сумке или у кровати, аккуратно разложенные, будто вещи моряка или странного монаха-авантюриста. Здесь царил тот же дух чистоты и отрешенности от мира, что и на старом чердаке в Милане: Марко инстинктивно стремился оставлять как можно меньше следов, не накапливать остатки прожитой жизни. Полная противоположность пестрому беспорядку, в котором я жил все последние месяцы в доме Мизии.

Поначалу мне казалось, что Марко уже не оправится: он не ел, не спал, не брился, ходил в одних и тех же вещах, не отвечал на телефонные звонки. Почти все время сидел у себя в комнате, если и выходил, то с отсутствующим лицом и в наушниках: он все время слушал одну и ту же кассету Боба Дилана периода его религиозных поисков. Всякий раз, когда я передавал, что ему звонят по срочному делу, или уговаривал пойти погулять, или приносил сэндвичи с тунцом и салатом, которые покупал на углу улицы, или хотел вместе с ним обсудить, что произошло и почему, чтобы понять наконец, как так получилось с Мизией, — он отвечал, не глядя на меня: «Мне не интересно, спасибо». Ту же самую фразу и тем же тоном не раз говорила мне Мизия: видно, они переняли друг у друга среди прочих привычек еще и эту.

Я старался не слишком на него наседать, хотя бы потому, что сам был не в лучшей форме и только следил за ним на расстоянии, оглядывал каждый раз, когда он проходил по коридору. Мне хотелось работать и дальше, и я и перевез из Парижа все холсты и краски, но не мог ни сосредоточиться как следует, ни как следует расслабиться. Март в тот год выдался холодный: отопление не работало, в квартире было влажно и темно. Но я не знал, как сказать об этом Марко, когда он в таком состоянии, и спасался тем, что надевал на себя по два свитера сразу, иногда еще куртку, да старался побольше двигаться.

Я скучал по маленькому Ливио, которому так долго был почти-отцом, почти-матерью, почти-братом; скучал по Мизии, хотя близость к ней и выбивала почву из-под ног. Волновался за них обоих и почти каждую минуту, днем и ночью, находил новые поводы для беспокойства. Хорошо ли ест маленький Ливио и что; играет ли он вдоволь, и во что; действительно ли Мизия собирается завязать с наркотиками, как обещала мне, или все будет еще хуже, чувствует ли она себя защищенной от мира и от самой себя? И правда ли Томас Энгельгардт — самый надежный и порядочный мужчина на свете, способный позаботиться о Мизии и ребенке, как она не раз заверяла меня перед моим отъездом?

Порой меня мучили сомнения: что, если я, как трус и эгоист, просто ухватился за первую попавшую возможность и, уехав от них, тем самым сбежал от все возраставших трудностей? Может, не напиши я письмо и не появись внезапно Марко, Мизия и не ухватилась бы за предложение Энгельгардта, а не окажись меня в ее доме в роли няни и «жилетки», у нее не было бы ни времени, ни настроения ходить по ресторанам и выслушивать предложения руки и сердца? Я гнал от себя воспоминания о том, сколь тщетны были все мои попытки защитить ее или в чем-то ее убедить, но в памяти вдруг снова всплывало, какая чудовищная паника охватила меня в ту ночь, когда приехал Марко, и мне казалось, что и впрямь ничего не оставалось, как уехать. Но как я ни успокаивал себя, этого хватало ненадолго, опять меня охватывали сомнения: выходит, я взял на себя ответственность за нее и маленького Ливио, а потом предал их? Я пытался понять, сколько можно терпеть ради друга усталость, отчаяние и свое бессилие, и когда дружба превращается в миссионерское служение или в безответную, двусмысленную, тайную любовь. И еще: зачем я переехал от Мизии к Марко и правильно ли, что я все время цепляюсь то за одного, то за другого, а не живу самостоятельно. И наконец: невидимая связь между нами помогала или же роковым образом каждому из нас мешала наладить свою собственную жизнь?