Ба Цзинь - Избранное

Наступили сумерки. Небо потемнело и как бы отяжелело, все предметы вокруг как будто отдалялись и тонули во мраке. Наконец естественное освещение совсем померкло, на смену ему тотчас же зажглось искусственное. Ярко засияли фонари над тротуарами, загорелись огни в больших и маленьких торговых заведениях, чайных, распивочных. Ночь возвестила людям о своем приходе.

На одной из трамвайных остановок на Нанкин-род в Шанхае среди десятка ожидавших вагона мужчин и женщин стоял и Ду Дасинь. Подошел трамвай, часть пассажиров сошла, другие заняли их места. Кондуктор, как обычно, дернул звонок, и вагон покатился по рельсам.

Ду Дасинь не сел в трамвай. Дождавшись, когда вагон удалился, он пересек улицу и пошел по противоположной стороне. Он не думал, куда направит свои стопы, да ему и некуда было идти. Прошагав без отдыха несколько часов, он почувствовал крайнюю усталость — давало о себе знать постоянное нервное напряжение, да и в животе давно уже было пусто. Но ему казалось, что в этом городе, как и во всем большом мире, он одинок. Мысли, надежды, страдания — все у него было свое, не такое, как у других. Окружающие не только не интересовались им, но были, как ему казалось, полны враждебности. Ночь в его душе наступила не сейчас, а много дней тому назад, только сегодня она стала еще темнее, чем прежде. До боли отчетливо ощущал он, как горькие мысли вгрызаются в мозг. Он видел перед собой смерть, но на лицах встречных не замечал ни капли сочувствия. Ему нужно было облегчить душу, поведать кому-нибудь о своих страданиях, но люди вокруг будто нарочно предавались веселью. В колясках рикш он видел одни лоснящиеся физиономии, тротуары заполняли улыбающиеся разнаряженные дамы и их молодые кавалеры в модных европейских костюмах. В этот вечер навстречу попадалось особенно много авто со сверкающими фарами и зычными сиренами, и от этого было еще тоскливее на душе.

«Человек — существо, не знающее сочувствия, он строит свое счастье на чужих страданиях». Эта мысль разрывала ему сердце. Невысказанная боль порождала неудержимый гнев. Он решил, что не должен умирать или по крайней мере не должен позволить другим обрести благополучие благодаря его смерти. Овладев его душой, гнев пришел на смену страданию. Он действительно уверовал в то, что все эти люди должны погибнуть, притом погибнуть прежде, чем умрет он сам. Пусть и он умрет, но только после них. В глубине его существа возникло страстное желание разрушить, уничтожить все вокруг — и людей, и здания. Своим острым, как лезвие ножа, взглядом он как бы срывал с разнаряженных красоток одежды, сдирал с них кожу и мясо, оставляя одни скелеты, а автомобили превращал в катафалки. И вот уже вся улица была полна скелетов и катафалков. Тут он почувствовал радость мщения.

Он еще пару часов шагал вдоль проспекта, чувствуя себя палачом, удачно выполнившим свою работу. Вдруг его ноги остановились перед ярко освещенными дверьми, из-за которых доносился порядочный шум. Оказалось, он стоит перед входом в самый популярный шанхайский ресторан. Непрерывно входили и выходили клиенты, одетые один богаче другого, раздавался звонкий смех, доносились полные любезностей фразы. В витрине красовались разложенные на фарфоровых блюдах закуски и бисквиты. Стекла отделяли друг от друга два мира. Внутри были свет и тепло, улыбки и веселье, источали аромат чудеса кулинарии. Снаружи толпились тощие, с голодным блеском в глазах мужчины и пожилые женщины; они жадно пожирали глазами выставленные блюда, а на душе у них были тьма, холод, страдания и муки голода. Никто из веселившихся там, внутри, и не помышлял об этих несчастных. Подошел иностранец-полицейский в сопровождении двух китайских стражей закона и стал отгонять бедняков от витрины.

«Человек — существо, не знающее сочувствия, он строит свое счастье на чужих страданиях». Эта мысль снова пронзила его сердце. Не в силах сдержать негодования, он издал отчаянный крик. Окружавшие в изумлении обратили на него свои взгляды, а он ушел с высоко поднятой головой.

Около одиннадцати Ду Дасинь вернулся в Яншупу. На тихой улице словно в строю стояли ряды домов. Вдали, в той стороне, изрыгали дым трубы текстильных фабрик, окрашивая ночное небо в кровавый цвет. На общем кровавом фоне выделялось светлое, будто белое облако, пятно: Ду понял, что это отсвет огней центральной части Шанхая. Там, в центре и в промышленном районе, люди наслаждались, болтали, веселились, трудились, страдали. А здесь были лишь тишина и гибель. Он помедлил перед своим домом, затем все-таки толкнул некогда покрытую лаком, порядком облупившуюся дверь и вошел.

В полной тьме Ду Дасинь поднялся по лестнице, заметив при этом, что в угловой клетушке еще не легли. Он отпер дверь и вошел в свою низенькую, тесную каморку. Нащупав на столе спички, он зажег стоявшую на подоконнике керосиновую лампу, переставил ее на стол и пошел запирать дверь.

Затем он опустился на стул, склонился над столом, подперев голову руками, и долго смотрел куда-то вдаль, погрузившись в раздумье. Но это ему наскучило, и он решил лечь спать.

Но тут послышался звук открываемой внизу двери, шаги по лестнице и стук в его каморку. Раздался женский голос:

— Господин Ду, вы еще не спите?

Ду понял, что это жена Чжан Вэйцюня, и поднялся со стула. Голос прозвучал снова, на сей раз более громко:

— Господин Ду, господин Ду, вы не спите?

— Нет, не сплю, заходите, пожалуйста! — произнес он и открыл дверь. С искусственной улыбкой он предложил вошедшей стул.

Однако она не стала садиться, а, опершись рукой о стол, спросила дрожащим голосом:

— Господин Ду, что с вами?.. Говорят, сегодня на привокзальной площади казнили одного революционера…

В волнении Ду Дасинь не мог ничего ответить. Он испытывал растерянность и душевную боль. Ему хотелось скрыть от вдовы правду, но разум как будто вовсе покинул его — он был не в состоянии ответить на простейший вопрос. Он понимал одно: это он лишил счастья эту женщину, это он повинен в страданиях, которые ее ожидают, это он отнял у нее опору в жизни. Когда-то не жалел слов, расписывая им грядущее счастье, но на деле получилось как раз наоборот. Он не мог ничего сказать ей — его уста замкнула мысль о бедах, которые она уже терпит и которые ей еще предстоят. Какое значение могут иметь его слова? Потеряв контроль над собой, он упал на колени перед женщиной, закрыл лицо руками и стал бормотать что-то нечленораздельное — точь-в-точь мальчишка, который разбил любимую матерью вещь и теперь молит о прощении.

Женщина отступила назад и в изумлении воскликнула:

— Господин Ду, что вы делаете?.. Что случилось?..

Но тут же все поняла. Расставшись с надеждой, она упала на стул и горько зарыдала. Негромкий плач ее леденил душу, в ночной тиши он звучал как стенания бесприютной души покойника.