Роберт Уоррен - Место, куда я вернусь

Мужчина подошел к ней и галантно поцеловал ей руку. В зале было почти совсем темно. В тот раз сыграли только один круг, и тот, кто выкладывал карты, положил в каждую кучку на одну карту меньше, чем было присутствующих: Батлеру и его молодой жене, девушке только что из колледжа, карту не предлагали.

На этом месте я ее перебил.

— Но все идет своим чередом, — сказал я, — и наступил вечер, когда тянуть карту предложили и Батлеру, и я могу спорить, что он не отказался. Могу спорить, что он вспомнил, как кто-то крикнул: «Браво, старина Батти», — и осторожно, стараясь не смотреть на тебя, вытянул карту. Верно?

После паузы голос рядом со мной произнес:

— Да. И когда он это сделал, я думала, что умру. А потом карты протянули мне.

— И Батлер отвел взгляд, верно?

— Да.

— И ты вытянула карту?

— А что мне еще оставалось делать? — В голосе ее звучали слезы. — Это было ужасно. Батлер сидел с таким видом, как будто его вообще нет в комнате. И все смотрели на меня. И еще моя наивность — я же знала только Дагтон, я не представляла себе, как на самом деле живут люди в этом мире. — И после паузы: — Потом я поняла, что просто боялась, как бы не показаться неотесанной деревенщиной.

— И ты вытянула карту?

— Это как-то само собой получилось, — произнес голос. — Но ничего не случилось — совсем ничего.

— Ты хочешь сказать, что старина Батти сыграл в русскую рулетку и выиграл?

— Может быть, в этой игре он и выиграл, — произнес голос, — но меня он проиграл. Насовсем.

И в этой игре он в конце концов тоже проиграл. Месяца через два, две или три партии спустя, счастье ему изменило, дама червей была вытянута, и Розелла подумала: какого дьявола, а почему бы и нет, ведь мысленно она это проделывала уже с десяток раз, а однажды ночью, поздно ночью, когда Батлер спал сном праведника после того, как вытянул туза пик, она выскользнула из кровати, спустилась в темную гостиную, где всегда показывали кино и где стоял наготове просторный низкий диван, на котором всегда выполняла свой фант дама червей, если от нее не требовали чего-нибудь особо экзотического, и легла на него. Сердце у нее стучало, как бешеное. Она не упустила ни одной детали, даже развязала желтый сатиновый поясок своей желтой сатиновой ночной рубашки без рукавов, навсегда запомнив, какими холодными, словно лед, показались ей собственные пальцы. Она даже распростерла руки, чтобы обнять своего безымянного, бестелесного любовника, и крепко зажмурилась, стараясь убедить себя, что стоит только как можно крепче зажмуриться и задержать дыхание, и тогда ничего не почувствуешь, и все это не будет считаться.

Она припомнила еще, как недавно одна симпатичная молодая женщина с прекрасными манерами, одетая со вкусом, но не вызывающе, муж которой, с виду настоящий джентльмен, сидел тут же, вытянула даму червей и исполнила все, что требовалось, легко и свободно, как будто она выше этого.

После таких приготовлений Розелла полагала, что, когда жребий выпадет ей, она как-нибудь справится. Но когда она была уже почти раздета — раздевал ее, со всей галантностью, туз пик, к тому времени уже оставшийся в одних черных шелковых боксерских трусах с монограммой, — ее охватила паника, и она, сгорая от стыда и отвращения, начала машинально сопротивляться, а все решили, что это притворство, и кое-кто даже зааплодировал — разумеется, негромко и сдержанно. И вот тогда она, в глубине души презирая сама себя, в самом деле подумала: «А, какого дьявола!..»

Потом Батлер, мрачный, как туча, сказал ей, что незачем было устраивать из этого такое представление.

Но фильмы после этого прекратились. И в «Фанни Хилл» больше, конечно, не играли. Но конюшню спохватились запереть слишком поздно — кобылы в ней уже давно не было. А вскоре на сцене появился Лоуфорд. Не в доме, а когда она была на этюдах — она вновь занялась живописью.

— Художница я была никакая, — сказала она, — но так я по крайней мере могла побыть одна. И делать вид, что я — не я, а кто-то другой.

Батлер так и ходил мрачный, как туча. Мрак все больше сгущался. И тут появился Лоуфорд.

— Он был так мил, — сказала она. — В то время он действительно мог быть ужасно мил.

— В июне сорок шестого года, — произнес я, обращаясь к потолку, — однажды вечером катер, зафрахтованный Лоуфордом, затонул. Это случилось милях в двадцати южнее по берегу, и он спасся, проплыв десять или одиннадцать миль.

Ни звука.

— Было шестнадцатое июня, — продолжал я. — День, когда погиб Батлер.

После паузы голос рядом со мной со странным спокойствием произнес:

— Да, это был тот самый день.

И еще немного погодя, с тем же спокойствием:

— Но все было не так, как ты думаешь.

— Я ничего не думаю, — сказал я.

— Ох, какой он был дурак, что приплыл туда! — произнес голос, но спокойствия в нем уже не было.

— Кто?

— Лоуфорд. Он знал, что мы там часто бываем.

— Мы — это кто?

— Мы с Батлером. Там был маленький уединенный островок с бухтой на западном берегу. Он делал гимнастику на пляже, ходил на руках и хвастал, какой он сильный, а потом мы купались. Голые. Но когда мы в тот день приплыли туда, там уже был он.

— Лоуфорд?

Его катер стоял в дальнем конце бухты, сказала она, и он приплыл к ним на надувной лодке. Руки у него были в масле, и он не мог пожать Батлеру руку, когда представился ему, — и ей тоже. Наверное, он думал, что это удачная шутка, сказала она. Он сообщил, что у него отказал двигатель, но он смог бы его починить — как-никак он служил на флоте, на патрульном корабле, — если бы один идиот не взял у него на время какой-то там гаечный ключ, который ему нужен, и нет ли у Батлера такого ключа.

Батлер очень обрадовался появлению постороннего человека, сказала она. Конечно, у него есть такой ключ, но он принялся рассуждать вообще о катерах, а потом о своей яхте.

— Он чертовски гордился всем, что у него было, — сказала она. — Включая и меня, наверное, хоть и был на меня в обиде. И он не мог не похвастать мной — это было слышно по его голосу, когда он сказал во время знакомства «Это моя жена» и при этом следил за лицом Лоуфорда — ждал, что на нем отразится удивление, или восхищение, или что-нибудь в этом роде. И мы отправились прокатиться на его яхте, которая стоила миллион долларов, чтобы он мог похвастать и ей. Меня он поставил к штурвалу, а сам пошел демонстрировать ему все свои шикарные штучки — свой глубомер, свой курсограф, свой радиотелефон, в общем, всю эту дребедень.

В конце концов Батлеру это надоело, и он улегся на крыше каюты. Лоуфорд был у правого борта, примерно в районе миделя — насколько я помню, именно так она сказала, — и стоял, прислонившись к леерам на подветренной стороне. Батлер лежал на спине, прикрыв рукой глаза от солнца, и некоторое время лениво поддерживал разговор.