Александр Жолковский - НРЗБ

«Не хочу! Не буду! Не хочу-у!»

Генрих спустился с крыльца и стал уговаривать ее выйти из лужи и вообще успокоиться.

«A-а! Сухоньким хочешь остаться?! Иди сюда, если ты такой хороший! A я не пойду-у! Не хочу-у!»

«У нее истерика, ее надо отшлепать по щекам», — посоветовал кто-то.

Генрих вступил в воду, взял Веронику за руку, она стала вырываться, он резко развернул ее к себе и двумя привычными легкими движениями хлестнул по лицу. Вместо ожидаемого успокоения, она отчаянно заполоскала обеими руками, явно пытаясь добраться до его глаз, он попятился, поймал любопытный взгляд Сонечки и изо всей силы заехал Веронике по скуле.

Раздался общий выдох, как будто спустил огромный воздушный шар. Опьянение, напряженнность, истерика, компанейский дух — все мгновенно и бесповоротно испарилось. Стало ясно, что никому ни с кем больше уже нечего делать. Думаю, закончил свой рассказ Сергей, именно тогда перед Генрихом всерьез замаячила эмиграция.

Последующая траектория Генриха была известна мне наизусть. Недолгий шумный успех на Западе, жена-американка, метания по глобусу, внезапные, все удлинявшиеся заезды в Россию, и вот эта дурацкая смерть под грузовиком, ночью сбившим его с велосипеда на Садовом кольце. Держу пари, что на полпути от женщины к женщине…

Могла ли его жизнь сложиться иначе? Отступать он не умел и не хотел. Мне кажется, он с упорством великого естествоиспытателя ставил на себе эксперимент за экспериментом, и у богов просто не было другого выхода. A уж какую форму приняло пожатье каменной десницы, не все ли равно…

Мне передавали, что́ он сказал, узнав, что я женился на филиппинке:

«Полинезийку это неплохо, но уж тогда дикорастущую. Как у Мельвиля на Тайпи, с людоедством в перспективе. A так, что ж — русская крепостная с американскими удобствами? — И припечатал: — Росита без шипов!»

Что на это ответить? Что его самого под конец опять потянуло на крепостных? Что у Лейбница каждая монада знает, что существовать лучше, чем не существовать? Что я тоже до боли в зубах люблю Моцарта и, может быть, на том и держусь, что надеюсь описать, что́ для всех нас значат вот эти, опять вернувшиеся (великое дело магнитофон!) фортепианные ляпы, почти китч, почти джаз, не в точку, а куда-то рядом, но тем вернее и неподражаемее.

Парти подходила к концу. Стол был покрыт грязными тарелками, бутылками из-под водки и содовой, окурками, золотистой рыбной шелухой. Несколько блюд с тортами стояли почти нетронутые — на десерт, как всегда в русской компании, аппетита не хватило. Разговор, постепенно увядая, шел о вечных вопросах, планах на лето и перспективах реформ в России. Немногие американцы уже разошлись, и самые кощунственные заявления падали, как в вату, в привычные отечественные уши.

«Пока они откажутся от своего коллективизма, еще лет сто пройдет. Это у них не советское, а еще славянское, знаете, община, задруга».

«Задруга?»

«Ну да, задруга — большая семья у южных славян, вы что, по истории не проходили?»

«Во память. Но, знаете, жить в обществе и быть свободным от общества тоже нельзя».

«Поздравляю — Ленин, который, конечно, имел в виду, что общество это он».

«Ладно, тогда так: «Никто не остров» — Хемингуэй».

«Положим, Джон Донн…»

«Остров-шмостров, лишь бы не архипелаг».

«Архипелаг смотря какой. Мы прошлым летом были на Эгейском море. Мы сначала хотели из Израиля проехать в Мессопотамию — Бальбек там, Вавилон, но нас отговорили — жарко и толкучка».

«Туда бы сначала парочку нейтронных бомб кинуть, потом уже ехать».

«Вот ты скажи об этом американцам, они тебе съездят».

«Я недавно стал объяснять тут одним, что японцы им по гроб жизни благодарны должны быть за Хиросиму, так они говорят, этого не то что вслух произносить — думать и то нельзя».

«Вот тебе и свобода».

«A я бы им выдал из Гейне: «Чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак».

«Да здесь о Гейне никто не слыхал».

«У меня приятель любил повторять эти слова, но жизнь отучила. Жена вечно таскала его к своим старикам, а у них собака, большой такой доберман, но глупый, всего его облизывал, пока он не развелся».

«Гейне тоже, наверно, для красного словца сказал. Вообще-то евреи собак не любят».

«Евреи и мусульмане».

«A я не понимаю, почему я обязан любить собак, мусульман, христиан и, раз на то пошло, евреев. Если вы так любите евреев, что ж вы все сидите здесь, а не в Израиле? Я, извините, терпеть не могу толпы, да и самые отборные экземпляры человеческого рода переношу только в ограниченных дозах и в специально отведенных местах».

«A карнавализация? Бахтин тебя по головке бы не погладил».

«Бахтин это типичное порождение сталинизма с его культом массы, подавляющей личность. Карнавал — не свободная стихия, а принудиловка, вроде посылки на картошку. Что если во время вашего карнавала я хочу в своей башне слоновой кости книжку почитать?»

«Почему же Бахтин так моден на Западе?»

«Массовая популярность ему как раз идет. Запад же только и мечтает избавиться от своей свободы».

«Ну, а в России почему? Там-то по свободе соскучились».

«Соскучились, но по-своему. Я помню, как однажды, в самый разгар оттепели, я был в Москве (сам я из Риги) и меня взяли с компанией за город, тогда это называлось в поход. Все свои ребята, туристы, интеллектуалы. Вождем у них был знаменитый молодой философ, Андрей, кажется, фамилии не запомнил. Его все знали, народу пришло куча, ну, протащились сколько-то там километров, и привал. Поели, все общее, еды навалом, а компоту, сливового, оказалось только две банки. Андрей говорит, будем делить на всех. Сосчитали людей, потом, применив какую-то хитрую математическую модель, вычислили, сколько в двух банках должно быть половинок слив, и, в восторге от собственной справедливости, разъели. Один только выискался оригинал, Юлик или Люсик, как-то так звали, говорит, чем делить, давайте лучше разыграем, пусть кому-нибудь одному или двоим достанется, зато они получат полное удовольствие. Ну, ему дали! «Индивидуалист! Ты хочешь все себе. Ты будешь есть, а я на тебя облизываться?!» Он стал объяснять, что сливового компота вообще не любит, а рассуждает ради принципа, но это не помогло. «Ах, сливовый Вашу светлость не устраивает? У вас принципы?! Какого же прикажете Вам подать — ананасного?»…»

«A про пирожное там ничего не говорилось?» — неожиданно перебила молчавшая до сих пор женщина. Она недавно переехала из Техаса и еще никого не знала. Все с интересом на нее посмотрели.

«Про пирожное?»

«Да, про неделимость пирожного на части как предмета роскоши, теряющего при расчленении бо́льшую часть своей ценности».

«Теперь, когда вы это говорите, припоминаю. A вы откуда знаете? Неужели вы тоже там были?»