Белва Плейн - Бессмертник

— Ты не низкая, не подлая и не гадкая. Этого в тебе нет и никогда не было. Но ты чересчур много размышляешь обо всем и о себе самой… — Господи, какие же подобрать слова? Ненатужные, утешительные, какие? — Немного ревновать вполне нормально. И чувствовать себя из-за этого немного виноватой — тоже нормально.

— Все не то! — прервала Айрис. — Ты ничего не поняла. Да этого и не понять, не испытав! Папа тебя боготворит, в его жизни никогда никого, кроме тебя, не было.

Анна на миг зажмурилась: ее разом пронзили и боль, и вина.

— Твой отец такой же мужчина, как все, — сдержанно отозвалась она. — Может, и у него есть тайны. Однако я себя не извожу попусту, будь уверена.

— Но ты твердо знаешь, что он не обретается в клубе среди смазливых девиц и не сидит полночи в кресле, оплакивая умершую. Я оказываюсь ненужной, лишней! Меня сбросили со счетов. И я не знаю, сколько еще смогу выдержать.

— Ты хочешь развестись?

Айрис посмотрела на нее долгим, невидящим взглядом.

— Хочу? Я бы рада хотеть. Но боюсь, развода я тоже не выдержу.

— Как я мечтаю тебе помочь!

— Помочь? Не надо было давать мне это идиотское цветочное имя! Айрис-ирис! Как в голову-то пришло? Почему ты решила, что мне подойдет такое светлое, радостное имечко? Или надеялась, что я вырасту похожей на тебя?

— Прости. Нам просто понравилось имя.

— О Боже! — Айрис ударила по столу добела сжатыми кулаками. И уронила на них голову.

Сколько страдания! Бедная девочка! Вся — открытая рана. Шейка сзади тонкая, беззащитная, словно у ребенка. Анна протянула было руку, но тут же испуганно отдернула.

О, я люблю ее, люблю… И все же — совсем иной любовью, чем Мори. Золотой мой мальчик. Какими же счастливыми были первые годы твоего детства. Мы гуляли по тротуару возле дома; мамаши сидели на раскладных стульчиках, вокруг возились малыши, тянули грузовички и поезда на веревочках; а ты был лучше всех и смеялся звонче всех. И волосы твои сияли словно золотой дождь. Одна старушка протянула руку, дотронулась до твоей головки. «Вундеркинд», — назвала она тебя. Чудо-ребенок.

А с Айрис все было иначе. Какое там счастье! Я не радовалась ни ее зачатию, ни ее рождению. Видит Бог, это была мука! И эта мука, эта безысходность, это неотступное чувство вины терзали ребенка еще в утробе. А потом я смотрела на нее, новорожденную, и искала на ее лице знак — да-да, как ни безумно это звучит! — искала знак, печать Божьего наказания. Ждала, что она окажется слабоумной, калекой, меченой… Что ж, она не калека и не слабоумная. Но несомненно, меченая. Бог отметил ее бледностью и робостью. Она, бедняжка, отважно ищет, борется за свое счастье, достигает его — но непременно что-то случается, и порыв злого, враждебного ветра сбивает ее с ног. Моя вина. Следовало научить ее быть сильной, защищенной. Вырастить ее в уверенности, что ее любят… Но я не смогла.

И все это уже в прошлом. Ее детство помнится совсем смутно: она росла, я пребывала в постоянной тревоге. Хотя никаких хлопот Айрис не доставляла. Никогда не шалила, не проказничала. Маленький мудрец.

Черт бы побрал этого Тео! Что он с ней сделал?! Наверное, выйди она замуж за того застенчивого коротышку-учителя, который отирался вокруг нее в годы войны, жизнь ее сложилась бы куда легче. Он бы ее всю жизнь на руках носил, она была бы для него королевой. Впрочем, все это пустое. Каждый мужчина, каждая женщина могут спросить себя, насколько иной была бы их жизнь с другим спутником. И наверняка спрашивают — хотя бы. единожды. Мимо нашего дома каждый день проходят очень пожилые седовласые супруги. Они гуляют в любую погоду, даже в дождь: в плащах-дождевиках. Щеки у женщины неизменно густо нарумянены, волосы перехвачены яркой лентой. Они держатся за руки, шагают в ногу и разговаривают. О чем? «Терпеть не могу болтовни», — часто повторяет Джозеф. Но эти люди всегда разговаривают, смеются, их лица всегда обращены друг к другу. Интересно, какой была бы я, выйди я замуж за человека, который хотел и умел со мной разговаривать? За Пола…

Айрис подняла голову, вытерла глаза.

— Скажи, ты бы захотела умереть, если б папа не сделал тебе предложение?

Господи, ну и вопросы!

— Нет. Ни один мужчина этого не стоит.

— Ну вот, теперь я точно знаю, что мы с тобой совершенно разные люди.

— Разумеется.

На полке над письменным столом — маленькая копия роденовского «Поцелуя». Странно. Прежде Анна ее в этой комнате не замечала. Она хороша для музея, но дома? Нагие любовники обнимаются на глазах у детей? Айрис, похоже, менее стыдлива, чем я. Я, например, не могу раздеваться перед Джозефом. Он смеется, а я ничего не могу с собой поделать. А Пола я не стыдилась, стояла перед ним обнаженная без всякого стыда…

Мысли плыли неспешно, точно облака; окутывали ее белесым туманом, и она терялась: куда двигаться? что говорить? как бы я чувствовала себя на месте Айрис? Должно быть, намного спокойнее, сдержаннее. Вся жизнь Айрис сосредоточена на Тео, он — центр. Центр, а не опора, не поддержка. Я только что сказала ей, что из-за мужчин не стоит умирать. И ни один не является исключением. В то же время я не раз представляла, что, потребуй какой-нибудь тиран в жертву мою жизнь или жизнь Джозефа, я бы не задумываясь сказала: «Берите мою!» А за Пола я бы отдала жизнь? Где он сейчас, что делает? Что бы он посоветовал своей дочери в такую тяжелую минуту?

Опять я о своем, о себе. А надо думать об Айрис.

— Поговори с Тео. Поговори напрямую, пробей выросшую между вами стену. Возможно, окажется, что он готов услышать тебя, готов что-то в себе изменить. — Анна заговорила быстрее, увереннее, ступив на торную тропу избитых истин. — Ведь прошло уже немало времени, а время, как известно, заживляет раны. Особенно если знаешь, что правда на твоей стороне. Единственная рана, которая не заживает никогда, — это зло, которое ты причинил другому.

— Что ты об этом знаешь? Какое зло ты причинила и кому?

— Я тоже человек. Людям свойственно ошибаться.

Помолчав, Айрис сказала:

— Мне кажется, я не причиняла Тео зла.

— Очень возможно. Но в силах ли ты забыть зло, которое он причинил тебе?

— Я даже не знаю, можно ли назвать это «злом». Просто я ему надоела. Он же не виноват, верно?

— И этого ты не знаешь наверняка. Девочка моя, я повторяю снова и снова: ты копаешь чересчур глубоко. Выдумываешь мотивы поведения, которых не было вовсе. Или преувеличиваешь их. Это у тебя с детства. Я еще тогда замечала, что ты склонна все усложнять.

— Да, ты постоянно за мной наблюдала. Смотрела мне в лицо пристально, выискивала что-то…

— Правда? Не помню. Но матери всегда вглядываются в лица детей. Разве нет?

— Ты смотрела иначе. Точно не узнавала, точно проверяла: кто же я такая.