Белва Плейн - Бессмертник

— Меня тревожит один мальчик, — пожаловалась Джулиана Эрику несколько недель спустя. — Помнишь, в прошлом году расстреляли наш автобус? Тогда ведь не все погибли. И остались дети, у которых погибли родители.

— Помню. Ты показывала мне место на дороге.

— Так вот, этот мальчик… Да ты, наверно, знаешь его: Лео. Он еще ходит за мной по пятам. Такой маленький, в очках. Ему девять лет.

Эрик кивнул:

— Да, да, знаю. Но он вроде спокойный?..

— Чересчур. Никому никаких хлопот не доставлял. Даже тогда, сразу после налета. Хотя вокруг все бились в истерике. Со многими детьми приходилось просиживать ночи напролет, они плакали, просыпались в кошмарах. И не две-три ночи, а целые недели, даже месяцы. А он — прямо железный…

— Может, ты напрасно волнуешься? Ты с кем-нибудь советовалась?

— Конечно. Все говорят: стойкий, отважный мальчик. И очень зрелый — рано повзрослел. Но мне все-таки за него тревожно.

— Хочешь, я с ним поговорю? Я ведь работал в подростковом лагере. Может, не разучился еще разговаривать с детьми?

— Спасибо. Я так надеялась, что ты предложишь.

Джулиана привела Лео днем, когда Эрик кормил телят.

— Ты говорил: нужна помощь. Я думаю, Лео справится. Он у нас не по возрасту высокий и сильный.

Лео молчал. Стоял, равнодушно глядя в сторону, не хмурясь, не улыбаясь.

Джулиана ушла.

— Тут дело такое, — принялся объяснять Эрик. — Этих телят отняли от коров, от вымени, и я пытаюсь первый раз напоить их из ведра. А они, бестолковые, не понимают и норовят его опрокинуть — у-у, вот видишь, какой глупыш! Попробуем так: ты подержишь ведро, а я суну его мордой в молоко, чтобы он почувствовал вкус…

Телят было пятеро. Когда накормили всех, Эрик произнес:

— Веселое занятие, верно?

Лео пожал плечами.

— Хочешь, завтра еще попробуем?

— Если тебе нужна помощь, я приду. Люди должны помогать друг другу.

— Не важно, кто что должен. Я спрашиваю: ты хочешь?

— Наверно…

— Я сейчас пойду на пастбище, за коровами. Их сегодня далеко отогнали. — На сей раз он не стал спрашивать, хочет ли Лео идти с ним, а просто сказал: — Идем вместе.

Мальчик повиновался. Они пробирались по узкой тропинке меж несжатых полей. Колосья шуршали от малейшего ветерка.

— Красиво здесь, — произнес Эрик. — Тебе, пожалуй что, повезло. В такой красоте живешь…

— Да.

Так, с какого же боку подступиться? Ничего интересного в голову не приходило, и Эрик произнес традиционный вопрос:

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Зависит от того, что нужно стране. Наверно, солдатом.

Ответ показался Эрику чересчур правильным и явно неискренним.

— Лео, скажи, кем ты на самом деле хочешь быть. Не надо заученных фраз.

Мальчик остановился, открыл было рот, но тут же, точно опомнившись, пошел дальше.

Узкие плечики с торчащими ключицами. Тонкие ноги — кожа да кости. Малыш, мальчик и — одновременно — мужчина! И вдруг из какого-то далекого угла души и памяти вырвался вопрос:

— Лео… ты, должно быть, часто думаешь о папе с мамой?..

Мальчик снова остановился. Только на этот раз он посмотрел на Эрика почти сердито.

— Со мной так нельзя говорить. Не полагается.

— Почему? В чем дело?

— Потому что я слышал: и доктор, и нянечка говорили, что нас надо отвлекать, а не напоминать. Надо, чтобы мы забыли. И я стараюсь забыть, а тут ты… с такими вопросами.

— Иди-ка сюда, — позвал Эрик, — присядь на минутку. — Он уселся на большой придорожный камень. — Значит, ты должен забыть? А у тебя не получается, верно?

— Почему? Почти получается, — упрямо сказал Лео. — Я ведь не ребенок.

— Конечно, — мягко произнес Эрик. — И я тоже.

Лео озадаченно поднял глаза:

— Ты о чем?

— Просто я тоже потерял родителей. Почти как ты — в автокатастрофе. И я о них по-прежнему думаю. И всегда буду думать.

Лео молча глядел на Эрика.

— А когда я был маленький, — продолжил Эрик, — я часто плакал. Думал: до чего же несправедливо, что это случилось именно со мной. У всех есть родители, а у меня нет. И я плакал.

— Мужественные люди не плачут, — произнес Лео. Рот его скривился.

— Ничего подобного. Мужество в том и состоит, чтобы быть честным с самим собой.

— Правда? А сейчас, когда ты большой, ты плачешь?

— Посмотри на меня, — ответил Эрик. Его глаза были полны слез.

Несколько мгновений мальчик глядел на Эрика ошеломленно и недоверчиво, а потом уткнулся ему в грудь, сотрясаясь от рыданий.

Эрик просидел очень долго, обнимая худенькое тельце. Перед глазами проплывали картины, лица… Бабуля… Крис… Нана…

Потом он подумал: в кибуце скоро хватятся. И коровы до сих пор не доены… Но не шелохнулся.

Наконец Лео поднял голову:

— Ты никому не расскажешь?

— Нет.

— Даже ей?

— Кому? Джулиане? Нет. Честное слово.

Лео встал, вытер рукавом нос и глаза.

— Лео, ты хочешь мне еще что-нибудь сказать?

— Да.

Эрик склонился к нему, и Лео прошептал:

— Я хочу большой игрушечный парусник, чтобы запускать на пруду.

— Я тебе смастерю. Они у меня неплохо получаются. А теперь бежим! Коровы заждались.

Спавший на соседней кровати Ари однажды сказал:

— Знаешь, я кое-что заметил. Ты в последнее время мало говоришь о доме. О городке, где вырос, и обо всем прочем…

— Да, пожалуй, — согласился Эрик.

Ари — сабра, уроженец этого кибуца. Настоящий крестьянин, по-крестьянски грубоватый и немногословный.

— Ты тут всем нравишься, — неожиданно сказал он.

— Правда? — Эрик почувствовал, что краснеет. Здешний народ не охоч до цветистых комплиментов и направо-налево их не раздает. Даже трижды заслуженный комплимент зачастую остается непроизнесенным. — Что ж, я рад. Потому что мне здесь тоже все нравятся.

— Джулиана говорит, ты прямо чудо с этим пацаном сотворил.

— Он хороший парень.

— Никто не знал, что с ним делать. Как ты понял?

— Ничего я не понял, — откровенно признался Эрик. — Само вышло, по наитию.

Ари кивнул:

— Не важно как, был бы толк. — Он потянулся к выключателю. — Не возражаешь, если я погашу свет? Час уже поздний.

Эрик лежал в тиши и тьме и размышлял о своей новой жизни, о суровой простоте дней, из которых слагалась эта жизнь. Дни… насыщали его, точно свежий вкусный хлеб, съеденный в летний полдень под раскидистым деревом или зимним вечером на кухне, морозным зимним вечером, какие запомнились ему с брюерстонского детства.

Он трудился, и с каждой неделей труд давался ему все легче, а тело становилось ловчее и сильнее. Иногда по дороге из хлева на пастбище он издали видел Джулиану с детьми или одну: она шла размашистым, упругим шагом, и длинные светлые волосы развевались за плечами. День после этого тянулся невыносимо медленно: Эрик не мог дождаться вечера и ночи.