Белва Плейн - Бессмертник

Эрик, конечно, не уникален. Сколько кругом полукровок! Может, он преувеличивал? Может, надо было загнать эти мысли куда подальше и просто жить? Как живется. Да, но он все так тонко, так остро чувствовал. Ему было небезразлично. Такая, похоже, у нас семья: чересчур ранимые, уязвимые, чересчур много рассуждаем о себе и обо всем на свете… Все, кроме меня. Меня не проймешь. Но я один такой на всю семью.

Взять хотя бы моих родителей. Несчастные бедняки, без всякого образования. Что они знали? Но мать хотела, чтобы я непременно стал доктором! Помню, мы стояли на крыше, я отнес ей туда корзинку с мокрым бельем. Глаза у нее смотрели прямо из глубины веков, скорбные глаза Рахили и Сары. Ей было тогда меньше лет, чем мне сейчас, но она казалась такой старой. Какую же тяжелую, неимоверно тяжелую жизнь они прожили. Спали в каморке за магазинчиком; вечно тревожились о завтрашнем дне, о куске хлеба. Господи, и так — всю жизнь!

И в то же время — до чего просто! Одна забота: деньги. Они бы не поверили, доведись им узнать, что тревожит людей сегодня. Айрис вечно печется о детской психологии: соперничество у братьев в раннем возрасте; система вседозволенности, прогрессивные лагеря. Какая, в сущности, ерунда. Есть о чем волноваться!

Хорошо, что она снова преподает. Поначалу я был против, считал: ни к чему женщине работать, если нужда не гонит. Боялся, что со стороны покажется, будто Тео не может прокормить семью. Но Айрис не послушалась и — к лучшему. Она делает то, что ей по нраву. Она довольна. В ней больше… уверенности. Собралась даже получить диплом предметника. Верно, поднадоели ей будни классной дамы: родительские собрания, скауты, осмотры зубных врачей и танцклассы. Что ж, Айрис всегда была смышленой девочкой, всегда…

— Что такое, Селеста?

— Вот, принесла. — В руках у нее очередной горшок с хризантемами. — А это тот, кто прислал. — Она протянула карточку.

— Но куда все это ставить? Здесь уже нет места. — Да и заставленная цветами комната смахивает на покойницкую. И пачка открыток и карточек с пожеланиями скорейшего выздоровления становится все толще. Сколько же он наполучал: и книги, и коньяк, и письма. Даже Руфь написала! Ей уже сильно за восемьдесят. Вот ее каракули, сползающие вниз строчки: «Дорогой старый друг! Мы все тебя любим».

Она меня любит. А я не помог Солли. Я дал ему умереть.

Селеста, не дождавшись указаний, сказала:

— Я отнесу эти цветы вниз, миссис Фридман найдет им место. Мистер Фридман, вы хорошо себя чувствуете?

У нее теперь всегда такое испуганное лицо. И дверь открывает по миллиметру, точно боится застать его мертвым, распростертым на ковре посреди комнаты. С ума от нее сойдешь, честное слово! Устыдившись собственного раздражения, он произнес по возможности сердечно:

— Надо мне, пожалуй, почаще болеть. Столько заботы и внимания!

— Упаси Господи! Мы о вас и без того будем хорошо заботиться.

— Знаю, Селеста, знаю.

— Хотите чаю или еще чего-нибудь?

— Спасибо, я попью чаю, когда вернется жена.

— Она скоро придет. Закрыть дверь?

— Нет, оставьте открытой. Спасибо.

Приятно слышать звуки дома. Внизу Селеста разговаривает с поденщицей. Хорошая женщина Селеста. Член семьи. Пускай-ка Стив поговорит с ней — у них же в моде опросы. Пускай спросит — нравится ей такая жизнь или нет. Уж она ему распишет! Ей небось пожаловаться не на что. Красивая комната. Отдельный телевизор. Оплачиваемый отпуск. Самая лучшая еда — все, что душе угодно. Пускай Стив поговорит с Селестой…

Скоро вернется Анна. Он отправил ее на обед в Больничную гильдию. Она отнекивалась, не хотела его оставлять, но он настоял. Ведь после его приступа она фактически ни разу не вышла из дому — за много недель. Ей надо развеяться. Она прекрасно выглядела, когда уходила. Умеет одеваться. И дело вовсе не в том, что на ней дорогие, добротные вещи. Просто — умеет. А жены многих богачей ходят, точно расфуфыренные чучела. Так и хочется спросить: «Платье, неужели тебе по пути с этой женщиной?» И патлы прилипшие — словно полосы на арбузах. И браслетами вечно обвешаются, как коровы колокольчиками. Вульгарные бабы. Он теперь различает, где истинный вкус, а где безвкусица. Спасибо Анне.

Она его многому научила, очень многому. Все хорошее в жизни — от нее, вся суть и весь неуловимый аромат, очарование. Вся нежность и радость. Мори и Эрик. И Айрис…

Он нахмурился, мускул на щеке дрогнул. Опять эта гнусная, безумная мысль! Он-то считал, что изгнал ее, избавился от нее раз и навсегда. Но вот она — опять, как ни в чем не бывало. Точно наглое, ничем не выводимое пятно. Никакие ухищрения не помогают.

Неужели Айрис не моя дочь? Моя дорогая, моя любимая, моя… Он чуть не задохнулся… Если вспомнить, рассудить — это зачатие было неожиданным. С рождения Мори прошло пять лет. У самого Джозефа тогда было забот невпроворот, и Анне он уделял не так уж много внимания… Да, верно… И еще, мне даже казалось иногда — бред, но казалось! — что Айрис немного похожа на этого типа, Вернера. Бред! Бред! Забыть! Поскорее забыть! Мне стыдно за себя.

И все же между ними двумя что-то было. Не это, так что-то другое. Не знаю, далеко ли зашло, но было. Несомненно. До нашей свадьбы или после?

Когда же? Может, в тот день, когда я послал ее занять денег? Что ж, тогда сам и виноват. Она ведь не хотела идти. Нельзя было заставлять. Ставить ее в зависимое положение… Одни в том доме… Сумрачные лестницы из темного дерева, гладкие перила — все вверх и вверх; после первого пролета — высокое зеркало; рядом — дверь в комнату с роялем. Анна мне показывала однажды, и я никогда не забуду: я тогда впервые переступил порог богатого дома.

А может, они встречались пасмурным днем, зимой? В нарядной, роскошной гостинице. И внизу, десятью этажами ниже, шумела Пятая авеню? Стол, бокалы, бутылки… Шампанское — ведь Анна не пьет виски. Да, стол. Кровать.

Он закрыл глаза. Зажмурился.

Женщины. Он мог иметь женщин. Это несложно, особенно если мужчина при деньгах. Девушки-секретарши в конторе. Женщина-юрист. Он был у нее однажды по делу, в конце рабочего дня. Высокая; черные волосы кольцами по белому воротнику… Несложно. Но ему всегда было некогда, он всегда пробивался, стремился все выше и дальше. Не хватало времени крутить романы. И видно, не очень хотелось, иначе бы нашел время. Нет, не хотелось.

Анна.

Я не надеялся, что она согласится. Позвал ее замуж, не надеясь. Но я все-таки предложил. И она сказала «да». А ведь между нами ничего не мелькнуло — ни взгляда, ни касания, ни трепета, который мог дать мне надежду. Я знал, конечно, что бывает, должно быть иначе. Более того, я, пожалуй, знал, что за ее быстрым согласием что-то кроется .

Анна. Юная. Наивная, безыскусная… Она и сейчас отчасти такая, хотя, скажи я ей об этом, непременно рассердится. Нельзя — ни словом, ни намеком омрачать ее жизнь. Пускай мои черные догадки остаются при мне. Она не должна страдать. Что между нами? Понимание. Всепрощение. Называйте, как хотите. Потому что она дала мне так много. И мы прожили такую жизнь. Она и я.