Белва Плейн - Бессмертник

— Ты, наверное, хочешь о многом расспросить? Ведь дядя Крис не все успел объяснить.

— Он объяснил. Но я все-таки не понимаю.

— Естественно. Ни один человек не в состоянии постичь столько перемен за полчаса. Очень жаль, что у нас так мало времени, очень жаль.

— Скажи, но почему они не навещали меня раньше? Почему их от меня скрывали?

— Мы решили, вместе, что для маленького ребенка это чересчур запутанно и мучительно. Ты был совсем крошкой… А так, с нами одними, ты знал, кто ты и что ты. Для ребенка так здоровее. Да, я думаю, мы поступили верно, ведь ты всегда был так счастлив… И все же, — продолжила она задумчиво, — наверное, во многом мы были не правы. Мистер и миссис Фридман… Кстати, Эрик, мы писали и произносили твою фамилию иначе, хотели сделать ее попроще, более английской. А надо «Фридман», с буквой «д» в середине. Это по-немецки. — Эрик промолчал, и она добавила: — Я понимаю, все это ужасно. Даже фамилия твоя и то звучит иначе.

Он опять промолчал.

— Эрик, у тебя начнется новая жизнь. Нью-Йорк — большой город, там столько интересного! Помнишь, в прошлом году мы ездили туда на выходные? Успели и в театр, и в планетарий, и…

Об этом он сейчас говорить не хотел.

— Почему все друг друга так ненавидели? Что вам далась их религия? Какая разница?

Но, задавая вопросы, он уже знал ответы. Разница есть. Потому что… потому что евреи особенные, совсем другие, непохожие на тех, кто тебя окружает. И выходит, он — один из них?! Да? Или нет? Сам он, по крайней мере, никаких перемен в себе не чувствовал.

Бабуля вздохнула:

— Ты выбрал слово «ненависть»? Что ж… Она была с обеих сторон, ты уж поверь. Вероятно, дедуля перегибал палку, и не скажу, чтобы я была с ним во всем согласна, но он так гордился Америкой, гордился, что он — американец, и я в какой-то мере его понимаю: действительно, надо хранить свои обычаи и жить среди себе подобных…

— Но если он их… не терпел, почему он никогда не говорил со мной об этом?

— Но ведь это значило бы говорить о тебе, о части тебя, твоей половине. А он так тебя любил! Вероятно, он был прав: ребенок не должен принадлежать сразу двум мирам, это вредно и опасно…

Эрик наконец понял, о чем он хочет спросить.

— Ты их когда-нибудь видела? Родителей моего отца?

— Только однажды, когда хоронили твоих родителей. Ох, Эрик, — вздохнула она, — Фридманы хорошие люди. Понимающие, добрые. За последние недели я много раз говорила с ними по телефону и…

В дверь постучал Крис:

— Можно? Или оставить вас наедине?

— Нет-нет, заходи. Мы с Эриком завершаем начатый тобой разговор. Я думаю… надеюсь, что он кое-что понял.

— Тетя, по-моему, вам пора лечь, — с тревогой напомнил Крис.

— Да, пожалуй. На четверть часика. — Она встала и, покачнувшись, оперлась о спинку стула. Эрик вдруг заметил, что лицо у нее желто-серое, восковое. А под мышками — круги от пота. Такого он прежде не видел. Она ведь чистюля.

Он отвел глаза, взглянул за окно. Ветер колыхал листья, и сквозь них проблескивала серебряная гладь озера. Со всем этим тоже надо расстаться. Словно сбрасываешь одну шкуру и натягиваешь другую. А тут все останется по-прежнему: и дом, и деревья, и знакомые лица. Все, кроме бабули. Но его здесь тоже не будет. Он будет жить в чужом, незнакомом месте.

— Бабуля! А ты их спросила про Джорджа? Я не могу без него ехать!

— Все будет нормально, не волнуйся. — Бабуля взглянула на Криса и улыбнулась. У двери она снова остановилась, о чем-то вспомнив. — Эрик, мы старались дать тебе достойное воспитание, привить хорошие манеры, и, по-моему, ты многое усвоил. Не забывай об этом.

— Не забуду. А теперь я хочу прогуляться. Скоро вернусь.

В нем шевельнулась смутная потребность поговорить с доктором Шейном, но, подойдя к его желтому дому и не обнаружив рядом ни единой машины, он с облегчением свернул к дому своего друга Тедди. В конце концов, доктор, по словам Криса, может лишь подтвердить то, что Эрику уже известно. Тедди тоже не оказалось дома, он ушел к зубному. И Эрик снова почувствовал облегчение. Ему надо было с кем-нибудь поделиться, как Крохе-цыпке из нелепой детской сказки: сообщить всем и каждому, что опрокинулось небо. И в то же время ни с кем говорить не хотелось.

Лошади Джона Уайтли паслись невдалеке от дороги. Подойдя к самой ограде, он замер в ожидании. Интересно, они вправду узнают знакомых людей или просто чуют сахар в кармане? Лошади приблизились и поочередно, мягкими теплыми губами сняли угощение с его ладони. Белый с коричневым крапом пони по кличке Лафайет, по обыкновению, уткнулся носом в плечо Эрику. Вот бы вскочить на него и умчаться вдаль, сквозь безлюдный лес, чтобы только ветер свистел в ушах, чтобы ни о чем не думалось — ни о бабуле, ни о школе, ни о баскетбольной команде, куда мне уже не суждено попасть, во всяком случае, в этой школе… Собаки и лошади. С ними иногда лучше, чем с людьми.

— Все, сахар кончился, — сказал он громко, отдав пони последний кусок. И побрел по тропинке, в сторону от дороги. Джордж, тяжело ступая, пошел следом. Было очень тихо, лишь сухие прошлогодние сучья трещали под ногами. На вершине небольшого пригорка тропинка разветвлялась: одна вела к лесу, а другая через полмили выбиралась на шоссе. Дальше ему в детстве ходить не разрешали. Он не чувствовал впереди ничего, кроме черной зияющей пустоты. Все, что есть сейчас, исчезнет. И школа, и все друзья, и команда скаутов, и лодка, и его комната, и Лафайет — все исчезнет, словно стертое мокрой губкой с классной доски.

Он повернул к дому. Стыдно. Стыдно думать о себе, о своих потерях, когда бабуля потеряет все без остатка. Или не все? Хорошо бы. Хорошо бы сбылось то, во что она верит: в загробную жизнь, во встречу с дедулей. Главное, чтобы ей было не очень больно.

Впереди мелькнула машина отца Дункана, дала задний ход. Все, пойман, никуда не денешься.

— Ну как, Эрик? Все уладилось? Все решено? Я только что говорил с бабушкой по телефону.

Похоже, все знают, что его ждет. Словно его выставили на продажу, как лошадь или собаку. Только сам он ни за что не стал бы продавать лошадей и собак, ни за что на свете не лишил бы их дома.

— Да, святой отец. Все решено.

— Эрик, если тебя что-то беспокоит, тревожит, заходи — поговорим. Завтра или когда захочешь. Хорошо?

— Меня ничего не тревожит, — ответил Эрик. Вернее, тревожит, но говорить об этом не хочется.

— Эрик, тогда я сам скажу тебе кое-что, прямо сейчас, не откладывая. У тех, других бабушки и дедушки — иная вера. Ты должен относиться к ней с уважением. Впрочем, ты и сам понимаешь. Уважай чужую веру и будь стоек в своей. Это вполне возможно. Ты будешь жить с ними очень счастливо, полюбишь их так, как они, я знаю, любят тебя, и сохранишь при этом свою веру. Понятно?