Дженнифер Доннелли - Революция

Вместо этого я переворачиваю страницу.

24 апреля 1795

Все началось с того, что мы играли Панча и Джуди [34] Классический кукольный дуэт: Панч и его супруга Джуди. Представления с участием этих персонажей были популярны на площадях и рынках средневековой Европы. . Перед сценой собралась небольшая толпа — впервые за все время. Я до сих пор гадаю, почему люди пришли в тот день. Будто чувствовали, что тучи сгущаются, и решили посмеяться, пока еще можно.

— Ха-ха-ха! Вот тебе! — воскликнул Панч и ударил Джуди дубиной по голове, проламывая ей череп. Зрители взревели. Занавес. Поверженная Джуди, у которой один глаз болтался на ниточке, высунулась из-под занавеса и поклялась, что месть ее будет ужасна.

Когда она исчезла, появилась я. Моей задачей было развлекать публику в промежутках между актами. Я ненавидела эту работу — кривляться для дураков и мерзавцев, вонючих и ковыряющих в носу, — и все ради мелочи, завалявшейся в их карманах. Для интермедий я надевала штаны до колена и жилетку, хотя моему дяде это не нравилось. Он желал, чтобы я наряжалась в красное платье с глубоким вырезом и с туго затянутой талией, но ведь это не его мужики щипали за задницу. Пока я пела и плясала, за кулисами готовили марионеток и меняли декорации к новому акту. Как только занавес поднимался, я исчезала.

Вот Джуди, само добродушие, приносит Панчу тарелку недоваренной фасоли, и Панча начинает ужасно пучить. Его живот раздувается. Когда он могучим пердежом сметает со стола горшок с фасолью, а затем новый взрыв газов выбрасывает Джуди в окно, толпа аж воет от восторга. Следующий раскат из задницы Панча забрасывает соседского пса на дерево. Сосед жалуется судье, тот посылает к Панчу пристава. Панч задувает пристава в печную трубу, потом мощью метеоризма выносит судью из зала суда и заодно висельника прочь из петли. Все это время дядя имитирует неприличные звуки, растягивая губы пальцами.

Толпа разрасталась: люди подходили, привлеченные аплодисментами. Потом на площади остановилась роскошная белая карета с открытыми окнами. Я глянула на пассажиров, и кровь в моих жилах застыла. Я видела их портреты на листовках. То были король с королевой, их дочь Мария-Тереза и мадам Елизавета, сестра его величества.

Я смотрела на королевскую чету. Они сидели прямо и неподвижно. После похорон их старшего сына прошел всего месяц, и я не сомневалась, что нас накажут за веселье в дни траура. Бросят в тюрьму и оставят там гнить заживо. Я замерла на месте и едва дышала в ожидании приказа об аресте. Но вместо этого я услышала совсем другое: тихий детский смех.

А потом нежный голосок произнес:

— Мама, вы видели? Панч отправил собаку на дерево! Какие смешные куклы!

В окне кареты показался мальчик, которого я до того не разглядела, — Луи-Шарль, младший брат покойного дофина. Теперь он сам стал дофином. Он был хорошенький и чистенький, совсем не похожий на моих чумазых драчливых братьев, как лебедь не может быть похож на ворон.

Едва представление закончилось, меня подозвали к карете. Я подошла, кланяясь на каждом шагу. Луи-Шарль высунулся из окна и протянул мне золотую монету. Я поблагодарила его и поклонилась снова. Памятуя о том, что к коронованным особам нельзя поворачиваться спиной, я сделала шаг назад, оставаясь к ним лицом. И, как только я опустила ногу на землю, раздался оглушительный пук. Я сделала еще шаг — звук повторился. Это был мой жадный дядя, черт бы его побрал! За пару лишних монет в кармане он охотно отправил бы меня на виселицу.

Глаза короля расширились. Королева приложила руку к груди. Толпа притихла. Никто не смел рассмеяться. Я сделала еще один шаг назад и задержала ногу в воздухе, вынуждая всех предвкушать продолжение — ибо никогда, даже под страхом смерти, я не могла устоять перед публикой. Я опустила ногу — и снова раздался неприличный звук, а следом за ним — смех дофина. Это все, чего я добивалась. Я стала неистово метаться из стороны в сторону, дядя со своим звуковым сопровождением едва поспевал за мной. Я носилась между зрителями, крутилась и скакала на месте, потом запрыгнула на руки какому-то толстяку и напоследок сплясала под аккомпанемент чудовищного пердежа.

Толпа бурно аплодировала. К моим ногам летели монеты, но я не знала, доживу ли до возможности их потратить. Я перевела взгляд на карету. Мадам Елизавета возмущенно обмахивалась веером. Королева тоже, но я заметила, что она прячет за веером улыбку. Я взглянула на короля, ожидая увидеть в его глазах гром и молнии, но он смотрел не на меня. Он улыбался, глядя на своего сына, который высунулся из окна и безудержно хохотал.

Итак, грустный принц рассмеялся, а его безутешные родители улыбнулись. Я знала, что это моя заслуга, и больше ничья. Думаете, только у монархов есть власть? Поднимитесь на сцену — и сердца всех зрителей окажутся в ваших руках. Можно жестом вызвать смех, словом — слезы. Заставить людей вас обожать. Вот это — настоящая власть.

Вскоре к нам прибыл посыльный с мешочком монет и с повелением явиться в дворцовую конюшню завтра утром. Четвертый помощник распорядителя королевских увеселений подыщет для нас комнаты. К полудню мы должны быть готовы.

— К чему? — уточнил мой дядя.

— К представлению, разумеется, — ответил посыльный. — Для дофина, принцесс и детей придворных. Это просьба ее величества.

В кои-то веки у дяди не нашлось слов. В отличие от моей матери, которая кинулась целовать посыльному руку и горячо благодарить его, королеву и Господа Бога.

Мы решили, что удача наконец повернулась к нам лицом — о лучшей участи никто и не мечтал. Тем же вечером мы отпраздновали королевское приглашение — сняли у Левека приличную комнату, помылись и наелись досыта. Когда стемнело, мы все еще танцевали и пели от радости.

Мы были так благодарны судьбе! Мы были так счастливы!

Мы были так глупы…

25 апреля 1795

Я просто играла роль, как и положено актрисе.

Но играла слишком хорошо и зашла слишком далеко. К моменту, когда я захотела остановиться, отвесить поклон и покинуть сцену, было уже поздно.

Мы приближались к дворцу со своей кособокой тележкой. Бернар, когда увидел, куда его ведут, остановился как вкопанный. Уперся всеми копытами и отказывался идти дальше.

Отец тоже был потрясен.

— Все вот это, — произнес он, — вот это все… для одного человека? — Гэлос его дрожал от злости.

— Господи, — причитала тетка Лиз. — Ох, Пресвятая Дева, это же уму непостижимо!

— Ромовая баба, — бормотала Бетт, облизываясь. — Сливочные пирожные. Тортики с вишней и кремом.

— Пошел, Бернар, пошел! — прикрикнул дядя. И мы двинулись дальше.

Я хорошо помню дворец. Если закрыть глаза, я вижу его, словно это было вчера. Сейчас я его опишу. Он был великолепен и поражал воображение своими размерами: больше любой церкви, даже больше собора. Наверное, сам Гэсподь испытывал зависть, глядя на него.