Стефан Дени - Сестры

Тагалоп,

В том году я оставалась в Америке до окончания зимы и это я присматривала за Джеки.

Я вернулась в Европу, когда она перестала пить и стала ждать свою дочь.

Во второй раз я вернулась в Нью-Йорк на более длительный срок, даже не догадываясь, что Поланд останется в прошлом. Джеки не желала жить в Нью-Йорке одна, она собиралась поселиться там только в том случае, если и я поступлю так же; я согласилась, потому что она меня попросила и потому, что она снова начала пить, как и после смерти папы. «В любом случае, Скейт, твой муж разорен, и почему ты тогда до сих пор с ним?» Именно но этой причине два года спустя я решилась на развод — по этой причине и потому, что Поланд собирался вернуться в Англию, чтобы, изображая из себя сентиментального эмигранта, закончить там свои дни. А саваном, видимо, ему послужит знамя.

Именно так Поланд и поступил. Он болел раком и не оставил мне ни гроша. «Подумай, что можно извлечь из него на сегодняшний день», — заявила мне Джеки. Она имела в виду, что мужчины должны обеспечивать нас. Джеки так страдала от того фарса, которым был ее брак, что никогда больше не позволяла, нет, скорее, навсегда разучилась позволять несостоятельному мужчине прикасаться к себе. Я одного такого себе нашла, причем он был не так уж безнадежен, владел сетью магазинов. Но Джеки навела справки и за два дня до церемонии бракосочетания (я собиралась снова выйти замуж в США, чтобы воспользоваться американским законодательством, если опять буду разводиться) заявила мне по телефону, что я совершаю ошибку и что она собирается расстроить этот брак. «Но какое тебе до этого дело?» — закричала я. «Я дала обещание папе», — таков был ее ответ. Мне кажется, она считала так потому, что овчинка выделки не стоила (всего лишь одна сеть магазинов), а может, она хотела приберечь его для себя (материальное положение Джеки было еще хуже моего), или по той причине, что он был евреем (что не помешало ей провести остаток жизни с евреем). Тем не менее у нее состоялся с ним разговор, и мы отменили приглашения за два часа до свадебного приема. Я так никогда и не узнала, как она все устроила и почему газеты хранили молчание.

Мне лишь известно, отчего помалкивала я сама.

Тини жила у нее много месяцев. Возможно, это Тини не захотела, чтобы я снова вышла замуж. Она была очень привязана к своему отцу, очень. Чрезмерно.

Поланд был сентиментален. Тини пошла в него. Самые незначительные вещи вызывали у нее чувство умиления. Мне кажется, ей принадлежала добрая половина «сокровищ», скопившихся в наших домах. В основном это были ракушки и старые птичьи гнезда.

Я поселилась в 1040-й квартире, которую сама же и обустроила для Джеки. То, что она делала — взывала к памяти папы, чтобы помешать мне выйти замуж за Джеффри Коупа, — доводило меня до белого каления. «Не думай, что все будет так же, как всегда, — сказала я ей. — Не на этот раз, о нет, не на этот раз. Я выйду за него замуж, и у тебя не будет права голоса. Не будет права. Так как я считаю…»

— Моя дорогая, ты заметила, что все время дважды повторяешь одно и то же? Это признак сильной неуверенности, понятно? Тебе необходимо убедить саму себя, это себе ты говоришь, Скейт. Себе одной!

— Твой новый любовник — психоаналитик? Могу сказать тебе, что твоя дурацкая болтовня не приведет ни к чему. Совершенно ни к чему. Я выйду замуж за Джефферсона, заруби себе это на носу.

— Нет, не выйдешь. Я только что отправила к нему своего адвоката.

— Ты сделала что? Отправила к нему адвоката? Какого еще адвоката?

— Александра Форджера.

— Ты отправила Александра Форджера к Джеффри? Но во имя чего, Господи?

— Во имя глупости, которую ты собираешься совершить. Ты — моя сестра, и я обещала присматривать за тобой.

— Ох, да кончай ты со своими обещаниями, Джеки! Не бросайся именем папы, прекрати! У меня ассоциируется это с дорожной сумкой, полной старого тряпья, с которой ты при необходимости стираешь время от времени пыль. У меня нет сил выносить это. У меня нет сил выносить твою манеру напоминать, что он любил тебя больше, чем меня. У меня создается впечатление, будто ты до конца наших дней так и будешь гарцевать передо мной на Плясунье. Я даже больше не могу ездить верхом, не думая об этом. Я дошла до того, что начала испытывать ненависть к лошадям. Мне кажется, что я могла бы заржать, только услышав, как ты произносишь «папа».

— Для начала присядь, — произнесла Джеки.

Эта квартира под номером 1040 была действительно огромна. Пятнадцать комнат. Я максимально использовала экспозицию. Свет лился потоками, — с моей точки зрения это было очень выразительно, — вследствие чего Джеки словно находилась в настоящем сиянии прожекторов. Прекрасная, как никогда. Намного прекраснее меня. Трумэн сильно ошибался. А что еще было ждать от него, даже учитывая его принадлежность к тому предыдущему поколению гомосексуалистов, которые, по меньшей мере, любили женщин?

— Не думай умаслить меня, Джеки. Знаешь, я уже больше не твоя маленькая сестричка.

— Это точно сказано. Никогда моя сестра не вышла бы замуж за оптовика из Торонто.

— Джеки, ты становишься тверже камня.

Я села, портьеры и солнечный свет давили на меня, все, что было создано мной, угнетало — вся декорация наших жизней. Я осознавала, что не была актрисой и что не стану ею никогда. Я была той, кого больше всего презирала: светской дамой, которой понадобились деньги в одном из салонов на Пятой авеню.

— Ох, Джеки, прости меня.

У Джеки не было растерянного вида, в котором ее постоянно упрекают. Дело исключительно в ее глазах. У нее были очень широко посаженные глаза. Мне кажется, я вам уже об этом говорила. Останавливайте меня, если я повторяюсь, потому что… И, черт возьми, к тому же она была самым красивым дроздом со времен сотворения мира, вот и все.

Итак, на чем я остановилась? Полагаю, мне следует довести дело до конца.

Я увлекаюсь, пускаясь в поэтические сравнения. Или ведя беседы о моей сестре. Со мной была собака: Гакельбери. Пометьте: Гакельбери. Журналисты всегда записывают имена. Чтобы впоследствии претендовать на достоверность. Так же, как в случае с Заком и Зумом. Ваша статья будет настолько правдива, что сможет выставляться бок о бок с Туринской плащаницей.

Кстати, мы с Джеки, покрыв голову мантильями, ездили туда. Можете мне поверить, еще пара-тройка таких подробностей, как мантильи и Гакельбери, и ваша статься будет выглядеть более правдоподобной, чем пуля, угодившая прямо в голову.

— Неважно, — бросила Джеки. — Ты можешь говорить мне все что угодно… Подожди секунду. Это ты, Тини?

Она услышала ее, понимаете? Джеки услышала, как та входит. Она слышала ее, как никто другой. Тини вернулась домой, и Джеки услышала, как она замерла у двери в смежную гостиную.