Патрик Ковен - «Вертер», этим вечером…

Орландо приподнялся на локте. В другом крыле дома отворилась дверь.

Странное дело: в темноте звуки приобретают цвет и форму. Как только послышался отдаленный скрип дверей, тут же в правом углу комнаты возник идеально правильный треугольник тусклого зеленого света. Орландо затаил дыхание. Что-то ему подсказывало, что это не Карола. И потом, ее комната была совсем на другом этаже и в другой части дома.

Тишина. Должно быть, ему померещилось… К тому же коньяк, залпом выпитый вечером, лишь обострял бессонницу… Если бы Джанни увидал его в этот момент или хотя бы узнал, что он не спит в такое время, он бы пришел в бешенство. По условиям контрактов Орландо должен был…

Звук руки, скользящей по перилам… Все ближе и ближе. Кто мог идти сюда в такой час?

Пальцы тенора коснулись мрамора ночного столика, нащупали провод лампы, пробежались вниз, вверх, отыскали выключатель.

Глаза резанул поток света, и он сбросил одеяло.

На самом деле у истории могла быть и другая развязка… На этот раз Альберт мог не просто предоставить оружие — может быть, теперь он сам пожелал им воспользоваться. Почему на этот раз? Почему я сказал «на этот раз»? Ведь теперешний Альберт — не более чем смазливый кретин, бьющийся над секретом клапанов в своей лаборатории в Верхней Баварии.

Дверь. Кто-то притаился за дверью.

Должно быть, полоска света видна с площадки. Почему же он не постучит?

Он знает, что я жду…

Орландо сам не помнил, как вскочил на ноги. В три прыжка он очутился в другом конце комнаты и ухватился за нижний ящик комода.

Скорее всего, пистолет не заряжен, но все равно он мог быть эффективным оружием, если… Пальцы соскальзывали с ручек. Он уперся коленом в комод и потянул. И тут на его висках проступили капельки пота. Несмотря на то, что комод был прекрасно освещен, для пущей верности он рукой ощупал дно ящика. Пистолета там больше не было.

Орландо мигом обернулся и увидал, что дверь приоткрылась. В памяти всплыли слова, произнесенные Каролой в первый вечер: «.. Даже если вы будете вопить, никто вас не услышат. Стены здесь в полтора метра толщиной. Хотите, я принесу вам остатки колбасы?»

Дверь замерла, потом приоткрылась еще. Я Орландо Натале, я выступал на всех величайших оперных сценах планеты… У меня уйма друзей по всему миру, коллекция машин, квартира на Мэдисон-авеню, вилла в Южном Тироле, у подножья Доломитов; с одной стороны — Верона, с другой — озеро в синеватой дымке… Все это реально — мои роли, мои пластинки… И ни один призрак не посмеет переступить порог — ни Шарлота, ни Вертер…

Дверь стукнулась о стену, и Орландо увидел его, выступающего из темноты коридора. На Петере Кюне по-прежнему был парик, но он, должно быть, умыл лицо, потому как надменный росчерк его бровей исчез. Этой ночью на нем, словно маска, красовалось настоящее лицо, обычно спрятанное под слоем грима.

Старик кивнул головой в сторону лестницы.

— Вы должны взглянуть на мои картины, — сказал он. — Вы их еще не видели.

В голосе Петера звучал явный упрек; к тому же он, очевидно, считал, что промах следовала исправить немедленно.

Орландо взглянул на часы: два часа ночи. Этот тип сумасшедший. Маргарет была права. Хотя она со своими сосисками и гримасами тоже вряд ли была образчикам здорового рассудка…

— Мы с Эльзой спим в разных комнатах, — сказал старик. — Уже больше двадцати лет. Ей не нравится скипидар, а я всегда нюхал скипидар.

— Что ж, грустно это слышать.

Старик сурово поджал губы.

— Что вам грустно слышать? Что я нюхаю скипидар или что не сплю с женой?

Орландо подавил вздох.

— И то, и другое, — сказал он. — Но вы знаете, который сейчас час?

— Уже четырнадцать лет, как я не обращаю внимания на время, — сказал Петер Кюн. — Идемте, я вам покажу…

Орландо понял, зачем старик подрисовывал себе брови: у него их не было. Его лицо было лишено растительности, и это его стесняло. Его выражение лица напоминало физиономию стариков, застигнутых утром без вставной челюсти, когда они пытаются нащупать и вставить на место аппарат, придающий им обычную внешность. Вставная челюсть, словно бледно-розовая рыба, плавающая в стакане на мраморном ночном столике… Болезнь, старость, смерть… Почему эти картины роятся в моей голове? Определенно, нужно бежать из Сафенберга.

Петер шел быстро, и вскоре они с Орландо очутились в западном крыле. Дверь была приоткрыта, и они вошли.

— Что это за запах?

— Скипидар. Я вам говорил.

Потолок в комнате был высокий, видимо, самый высокий во всем особняке. Наверное, в этой комнате снесли перегородку. Картины были свалены в кучу вдоль стен, самые большие кое-где даже загромождали окна — в комнате их было четыре. Картины были повернуты обратной стороной, так что разглядеть можно было лишь деревянные рамы да серое полотно.

— Вы, конечно же, видели мои морские пейзажи в коридорах и салоне?

Орландо вспомнил, что проходил мимо верениц аляповатых картин. Трехмачтовики с обвислыми парусами вразвалку направлялись к далеким землям, и их массивные формы отражались в слишком светлых водах — что-то среднее между лавандой и берлинской лазурью…

— Да, — сказал он. — Мне кажется, это…

— Кошмар, — отрезал Петер. — Моря, корабли и небо наводят на меня ужас, но я здесь единственный художник; им нужна была какая-нибудь мазня, чтобы завесить стены… А вот здесь мои настоящие картины. Садитесь.

Орландо послушно сел на старый, обитый репсом диван. Пружины впились ему в ляжки. Петер принялся одну за другой поворачивать картины. Орландо закрыл глаза. Что он делает ночью среди груды серых картин в компании этого сумасшедшего старика? Возле одной из колонн на козлах были свалены тюбики, бутылки, горшки, масляные краски — целая пестрая аптека. Кюн, должно быть, сам готовил краски, растирая порошки, охру, сиену и смешивая их по своим алхимическим рецептам…

Взгляд тенора упал на картины, которые старик поворачивал к нему лицом. На глаз трудно было сказать, сколько их здесь. Наверное, что-то около сотни…

— Взгляните.

Теперь уже три десятка лиц были обращены к нему. Нет, неправильно, ведь лицо было повсюду одно и то же, только написано в разных техниках и ракурсах. К тому же, сменялись эпохи. На одних портретах герой носил испанские брыжи XVI века, на других — кружевной воротник и темный камзол алебардиста с фламандских картин, на третьих — твидовую английскую куртку. На одном овальном портрете в углу мастерской на нем был напомаженный парик…

И всюду — одно и то же лицо еще молодого человека: на удивление круглые глаза, толстые щеки и пухлые губы… Натале встал. Где-то он его уже видел.

Подойдя к одному из портретов, он присел на корточки. Незнакомец был изображен в три четверти, на нем был зеленый галстук и темно-фиолетовая рубашка. Несмотря на почти аристократическую форму рта и носа, в его лице было что-то комичное. Видимо, это из-за птичьих, идеально круглых глаз.