Армандо Салинас - За годом год

— Ходят слухи, будто монархисты… — начал Антон.

— A-а, не верю я в эти россказни…

Они замолчали. Антон думал об отце, о посещении тюрьмы.

В вагоне третьего класса быстро установился дружеский контакт между пассажирами. Каждый рассказывал о своем заключенном родственнике, делился надеждой на то, что его скоро отпустят.

— В ООН уже вели разговор на эту тему.

— Дни диктатуры сочтены. Я это из верных источников знаю, — говорила пожилая женщина.

— Вот уж сколько лет слышу об этом.

— А у вас кто в заключении?

— Муж, — отвечала мать Антона.

— А у меня брат сидит с тридцать седьмого. Вот, несу ему немного табака и еду.

— А я ничего не смогла взять из еды, уж больно дорогой проезд. Только благодаря товарищам, которые работали с мужем, и собралась в дорогу. Иногда, по субботам, они приносили мне деньги, — рассказывала одна из женщин.

— Да вы не беспокойтесь, они там все делят между собой, там крепкая организация, — разъяснил женщинам Антон.

— Вот я и говорю, что в ООН поднимался вопрос о политических заключенных. Сама по радио слышала.

— А я в ООН не очень-то верю. Ну, отозвали послов, и что дальше? Все по-старому осталось.

— Я приведу пример с моим сыном. Мы крестьяне, у нас ничего нет: ни мула, ни повозки, ни клочка земли, который мы могли бы обрабатывать. Нам до зарезу нужно, чтобы нашего сына скорей выпустили. Я уж совсем извелся, сил нет батрачить. Вон ей да мне, — старик указал на жену, — если нашего Кристобаля не выпустят, придется пойти просить милостыню. Он у нас единственный сын, и только он может нам помочь. Ему сейчас двадцать четыре года.

Антон, широко открыв глаза, вспоминает подробности поездки к отцу. Перед ним как живое стоит лицо тюремного офицера в окошке, через которое принимают передачу.

— Фабрисиано Лопесу никаких передач не надо.

— А куда его перевели? — испуганно спросила женщина.

— Никуда не перевели. Просто ему ничего уже не нужно.

Внезапно женщина все поняла.

— Его убили! Его убили! — закричала она.

Это был крик, вопль всего народа — женщин, мужчин, детей, — громкий и неудержимый.

Мать расстрелянного упала в обморок. Рухнула как подкошенная. Несколько женщин унесли ее на руках. Дети, перепуганные криком и смятением взрослых, жались к материнским юбкам, стараясь спрятаться.

— Какой хороший был парень. Его убили только за убеждения, никогда никому не сделал зла.

— Из дома выволокли живым, а теперь отправили на съедение червям.

— Замолчите! Замолчите! Криками тут не поможешь.

— Если сейчас же не замолчите, никаких свиданий не будет, — пригрозил женщинам тюремщик в хаки.

Родственники заключенных прошли в зал для свиданий с арестованными. Все стараются занять место поближе к решетке, обтянутой еще частой металлической сеткой. Нечем дышать. Пальцы стискивают проволочные ячейки, лица прижались к решетке, глаза впились в дверь, через которую должны выйти заключенные. Раздаются гулкие шаги надзирателя.

И вдруг неудержимый всплеск криков. На первый взгляд бессмысленных, непонятных. Каждый старается перекричать соседа.

— Да ты потолстел!

— Я принесла тебе яиц и немного хлеба!

— Табак! Ты слышишь? Та-бак!

— Дочка здорова, а сынок чуть прихворнул. Я оставила его у твоей сестры.

— Что ты сказала?

— Дочка здорова!

— А ты?

— Я хорошо!

— Хорошо?

— Хорошо!

— Все здоровы!

— Я нашла работу!

— Где?

— На заводе.

— Товарищи шлют тебе привет! Собрали денег на мою поездку и на передачу для тебя!

— Передай им привет!

— Как твоя учеба, Антон?!

— Математику сдал.

— У тебя есть невеста?

— Иногда гуляю с одной девушкой.

— Я говорила с адвокатом. Подадим на пересмотр дела.

— А как идут дела на воле?

Гулко раздавались шаги надзирателя. Молодые мужчина и женщина смотрели не отрываясь друг на друга, не произнося ни слова. И вдруг он, схватившись за решетку, закричал:

— Мария! Мария! Как только выйду, поженимся!

— Я будто не в себе, столько собиралась тебе сказать, а сейчас не могу и слова выдавить. Пять месяцев ждала этой встречи, все помнила, что надо сказать, а теперь вдруг забыла…

Маленькие дети то возились, играя на полу, то вдруг замирали, прижавшись к решетке.

— Не плачь, Хуанито. Смотри, вот это твой папа. Позови его.

— Папочка! Папочка!

И отец, взрослый мужчина, плакал, стискивая железную решетку.

— Скажи еще что-нибудь, сынок, скажи!

На улице, у ворот тюрьмы, воздух был пропитан светом и вздохами.

Точно изваяние, высилась посреди улицы фигура матери расстрелянного. Снова раздался ее крик, безутешный и хриплый. Две женщины держали ее под руки.

— Он был у меня единственный! Единственный! Они убили его! Но лучше пусть он умер героем, чем стал бы предателем!

Хоакин с Антоном, когда подошла их очередь, проголосовали против.

Рамиро де ла Ос Моратала, бывший участник фашистского крестового похода, бывший участник кампании в России, вошел в свою комнату. Он был высок ростом, чуть сутуловат, сухопар, с длинными, худыми руками. Лицо костлявое, с бледной кожей. Концы усов свисали вниз. Нос большой, прямой, маленькие глаза глубоко спрятаны. Веки голые, без ресниц.

— Ресницы я потерял в русскую зиму на озере Ильмень, — объяснил он.

По утрам Рамиро работал в конторе, а по вечерам — курьером на картонажной фабрике.

— Если утром я не ударяю палец о палец, — говорил он, — то по вечерам сбиваю все ноги, бегая по Мадриду. Но за утреннюю работу мне платят всего семьсот в месяц, а на них не проживешь.

Родился он в Вальядолиде. К началу гражданской войны тридцать шестого года Рамиро имел в кармане членский билет НПХО [17] НПХО — Национальные профсоюзные хунты обороны, военизированная профашистская организация в Испании. , немного знаний (он еще только начал учиться) и великие надежды на будущее.

Теперь ему стукнуло тридцать три. Жене его, Бланке, было чуть меньше. Дочь их звали Аделитой, и внешностью она была вылитая мамаша.

— Вы только поглядите на эту девочку, ест, как большая, а не в коня корм. Живот у нее, точно бездонный мешок. И куда только еда девается, одному богу известно. Все не впрок, — жаловалась мужу Бланка.

Рамиро с женой и дочерью поселились в комнате, которую в прошлом году оставила сеньора Аида. Они пришли по рекомендации Иларио, кабатчика с первого этажа, которому они, кажется, доводились троюродными родственниками.

В спальне стоял полумрак. Рамиро подошел к окну и открыл его.

В комнату ворвалось солнце. Свет брызнул на пол, на постель. Со светом проник и воздух, и вместе они преобразили комнату, придали ей жизни.

Рамиро оперся о подоконник и так постоял немного, затем обернулся к Аделите. Девочка была не причесана, с неумытым личиком, в тесном для нее платьице.