Лена Элтанг - Картахена

– Какие острова?

– Зеленые, над морем. – Он сложил руки на коленях, зажмурился, как маленький мальчик, и прочел:

– Не читайте мне детских стишков, я давно не ребенок. А по правде куда вы поедете?

– Ну хорошо, раз тебе нужно по правде, то я поеду на черный остров Рупес Нигра.

– Это в Карибском море?

– Нет, на Северном полюсе, – усмехнулся он. – Милях в тридцати от него. Там есть здоровенный водоворот, через который внутрь Земли вливаются четыре моря, будто в воронку. Вот рядом с ним и торчит голая черная скала, где я найду себе пристанище.

– Зачем же отправляться так далеко?

– Ну, это ведь не простая скала. Она обладает особым магнетизмом. Мрачной иссиня-черной неприступностью. Почти как ты, Петра.

Меня уже давно искали в процедурной, а я все никак не могла встать и уйти. Я видела лагуну, даже не вставая со стула, вернее, я видела вспышки воды и света, пробивавшиеся сквозь лиловые ветки тутовника. Когда Садовник вот так со мной говорит, я как будто слышу голос брата. Бри умудрялся самые ужасные глупости преподносить с серьезным видом, и я не сразу понимала, что он надо мной измывается. А потом он хохотал, а я колотила его кулаками изо всех сил.

Неприступностью? Да Садовник с ума сошел. Мне хотелось, чтобы утро сменилось вечером прямо сейчас и мы могли лечь на разбросанное по полу белье в подвальной прачечной. Труба, по которой белье из процедурной сбрасывают в подвал, издает глухие стуки, даже если в ней ничего нет. В прошлый раз Садовник сказал мне, что в прежние времена труба служила для того, чтобы отправлять в каземат не угодивших хозяйке любовников, и я верила в это целую минуту. Он чертовски убедителен, когда улыбается и смотрит куда-то над твоим плечом. Одно ясно, моим любовником он быть не хочет – и не станет, даже если его в каземат отправить.

О чем ты задумалась, Петра? Хотела бы я рассказать ему все, что думаю, но это займет весь день и всю ночь, потому что придется начать с самого начала, с Адама и Евы, как говорит наш пьяница-фельдшер.

Придется начать с того дня, когда я приехала домой, чтобы отговорить брата впутываться в темное дело, запах которого я почувствовала издали, так чуют запах сырого подвала с проросшим картофелем. На мои письма Бри не отвечал, а наш телефонный разговор только напугал меня еще больше – голос брата был каким-то натужным, почти незнакомым. Я попыталась применить старый трюк, сказала ему, что он там один с мамой и должен вести себя осторожно, ведь, если что, она останется одна, а на сиделку у нас денег нет. Бри выдержал паузу, а потом рассмеялся и сказал:

– Погоди, скоро у нее будет лучшая сиделка в крахмальном голубом чепце, как в той богадельне на холме. А может, я ей и всю богадельню куплю целиком.

Он бросил трубку, и я еще долго стояла в пустом актовом зале, куда забежала позвонить в перерыве между двумя лекциями. Я прислонилась к стене, закрыла глаза и увидела пятнадцатилетнего брата в нашем саду, возле перголы, обвитой диким виноградом. Он вытаскивал из путаницы веток птичье гнездо, в котором лежали четыре яйца, похожих на незрелые оливки, куда подевалась птица, мы не знали, еще недавно из веток раздавалось ее покашливание, но вот уже два дня как смолкло.

– Не трогай, – сказал Бри, увидев, что я протянула руку к гнезду, – самка дрозда к ним больше не прикоснется, если ты потрогаешь.

Дрозда мы нашли на другой день, на дорожке в розовом саду, вернее то, что от него осталось, и Бри завернул его в носовой платок и похоронил в секретном месте, там, где в кухонной стене вынимается камень. Он знал все, мой старший брат: где живут полосатые змеи в стене обрыва, как отличить черную бузину от ядовитой, как завязать двойной рифовый узел, что приложить к разбитому колену.

Какое гнездо он потревожил на этот раз?

И вот я снова здесь. Я получил работу в «Бриатико». Я прихожу в ресторан, растерявший былую славу, и смотрю, как рука подавальщика медленно ставит тарелки одна на другую – сначала латунная, потом фарфоровая, – так длинная лапа тонарма в музыкальном автомате меняет пластинку, остро поблескивая хромом. За стеной ресторана, там, где раньше стояли рулеточные столы, начинаются наши с барменом владения, хотя моего там не так уж и много: инструмент и вертящийся кожаный стул.

У расстроенного пианино, что стояло в нашей прежней квартире, была хитрая третья педаль – для тихой игры, чтобы не беспокоить соседей. Стоило ее нажать, как между струнами и молоточками появлялась полоска толстого войлока, и звуки зарывались в мягкое, превращаясь в приглушенный разговор, почти что шепот. Помню, как я удивлялся, когда мать садилась на вертящийся стул и перебирала клавиши, – мне казалось, что ее короткие пальцы, пропахшие ланолином, не годятся для музыки, другое дело – пальцы моего репетитора, быстрые и легко берущие октаву.

Моя жизнь в «Бриатико» началась с того, что Пулия помогла мне устроиться в мансарде и принесла стопку хороших простынь, таких прислуге не выдают. Потом она села на мою кровать и сказала, что весна недаром выдалась такая теплая, ведь дни дрозда были просто ледяные, в отеле даже батареи лопались. Я не разобрал и попросил повторить: giorni della merla? Оказалось, так здесь называют последние десять дней января. Если они слишком теплые, то весна будет ледащая и зябкая, дров не напасешься. Что до дроздов, то они раньше были белыми как снег, пока не научились пережидать внезапный мороз, сидя на дымовой трубе. Почернели от сажи и потеряли красоту. Зато не умерли.

В детстве я много думал о смерти. Мне представлялась вереница людей, бредущих по краю обрыва в каких-то неведомых горах на рассвете, когда море внизу кажется зеленым и шероховатым, как изнанка листа мать-и-мачехи. Они идут так медленно, что различимо их тяжелое дыхание и шорох песка, сыплющегося из-под их ботинок, они идут осторожно, но это не спасает их от падения – они падают тихо, без единого вскрика, без попытки уцепиться за руку идущего рядом или хотя бы за корягу, торчащую из горного склона. Тот, кто шел за упавшим, незаметно нагоняет идущего впереди, и строй не нарушается, не слышно ни звука падения, ни стонов, заметна только полоска помятой травы на обочине.

Со смертью связана целая груда вещей, которые не сразу удается опознать. Думаю, что они проникают в твою жизнь понемногу, сочатся ледяными каплями, а не высыпаются все сразу, будто ягоды из перевернутой корзинки. Одну такую каплю я все же узнаю, она бежит по моей спине уже несколько лет и все никак не добежит до крестца, я слышу ее всем телом, как слышат начинающуюся простуду.