Дональд Крик - Мартин-Плейс

— Грымза проклятая! — Он с треском закрыл регистрационную книгу. — Такую не уговоришь даже задарма пообедать.

За углом в тенистом проулке какой-то мужчина, развалившись на стуле, читал газету. Салливен увидел его и, улыбаясь, подошел.

— Доброе утро. Приятное у вас тут местечко, прохладное.

Тот кивнул.

— Да, на солнце нынче жарковато.

— Ну, раз уж я тут, то, может, вам будет интересно услышать, что страховая компания «Национальное страхование» отмечает на этой неделе свое пятидесятилетие. В ознаменование этого события мы выпускаем специальные юбилейные полисы.

Мужчина ухмыльнулся.

— Бьюсь об заклад, у жены глаза так и загорелись.

— Она велела поговорить с вами, мистер Бернс. Решающий голос принадлежит вам.

— Подаю его против.

— Но вы же не из тех людей, кто способен упустить такой превосходный случай…

— Да неужто? — добродушно перебил его Бернс. — А я как раз специализировался на том, чтобы упускать превосходные случаи, и всю жизнь только этим и занимаюсь. — Он скривил лицо. — Вот и еще один превосходный случай — тю-тю!

Салливен пожал плечами и расстроенно поглядел на Дэнни.

— Похоже, друг, что тебе крышка. Ничего не получается. — Повернувшись к Бернсу, он сказал умоляюще: — Неужто вам шиллинг в неделю не по карману? Мы целое утро ходили — и все зря. А если он сегодня не принесет квитанцию хоть на два шиллинга, то вылетит с работы.

Бернс опустил газеты и поглядел на Дэнни, словно только что его заметил.

— Дела плохи, э? Да, да, время такое. — Он заколебался. В этом пареньке было что-то симпатичное. Только слишком уж тихий для такой работы. Не то что его товарищ. У того язык хорошо подвешен. — Раз так, то тут уж отказываться нельзя, — сказал он в конце концов. — Ладно, давайте свой бланк.

Дэнни вырвал у него бланк и смял в кулаке.

— Но все равно — спасибо.

Салливен нагнал его только у самой калитки. В полном молчании они дошли до следующего угла, и тут Салливен резко остановился.

— Черт! Так бы и дал тебе в морду! — сказал он в бешенстве. — Кем это ты себя воображаешь? И кто здесь начальник?

— Я — когда речь идет обо мне! И заруби себе это на носу. — Раздражение, накопившееся за утро, исчертило лицо Дэнни резкими морщинами. — Да уж если на то пошло — ты-то от чьего имени несешь эту чушь?

Салливен заколебался. Может, это ловушка? Прием с юбилейными полисами не был тайной. Шишкам были известны все эти уловки. Может, конечно, они не доходили до Рокуэлла, ну, да и этот остолоп тоже до него не дойдет.

— А как по-твоему, от чьего имени я говорю? — огрызнулся он.

— Вот и ответь.

— Будь у тебя хоть капля мозгов, сам бы понял, — отрезал Салливен. — Я говорю от имени вас всех, начиная с Рокуэлла. И особенно от своего собственного.

Дэнни посмотрел на регистрационную книгу в черном переплете, вырастающую перед ним, словно Вавилонская башня, чтобы смешать его мысли. Слова Салливена были как примечание, набранное самым мелким шрифтом, к договору, который «Национальное страхование» заключило с обществом, — таким обескураживающе мелким шрифтом, что заметить его можно было только случайно. А тогда приходилось перечитывать основные условия — внимательно и с дурным предчувствием.

— Тьфу! — с отвращением сказал Салливен, так и не дождавшись ответа. — Чем скорее ты снова засядешь в конторе, тем лучше. Для этой игры ты не годишься.

И О’Рурк Беспощадный, опираясь на тоненькую тростинку этой истины, уныло поплелся дальше. Мимо домов, заборов, подъездов — этих выжженных полей для него и сочных пастбищ для Томми Салливена.

Закончив в этот день пораньше, он отправился повидать Молли. Ее комната на Аберкромби-стрит находилась в здании казарменного типа, которое его циничный и предприимчивый владелец окрестил «Лидо». Внутри был настоящий кроличий садок: узкие темные коридоры, комнаты с газовыми горелками и лампочками без абажуров, облупившаяся краска, ветхая мебель. Большинство обитателей ценило этот дом за то, что тут можно было укрыться от посторонних глаз, и по этой причине они не были склонны совать нос в чужие дела. И уж во всяком случае — в дела Молли, которая на этой стадии была неуязвима.

Идя по коридору, Дэнни вдыхал воздух нищеты, и сердце его сжималось. Он постучал в дверь, и Молли приоткрыла ее — сперва чуть-чуть.

— Дэнни! — в ее голосе было облегчение. Когда он вошел, она сказала: — До чего же я тебе рада! Сейчас я вскипячу чай.

— Спасибо, Мо. Как дела?

— Слава богу, теперь уж недолго ждать. А после я начну новую жизнь. Я серьезно. Они чего-нибудь говорят?

— При мне — нет. — Он присел на краешек кровати, глядя, как Молли заваривает чай.

Она оглянулась.

— Виделся последнее время с Полой?

— На той неделе ходил с ней в театр. Но по большей части она теперь — это только голос в телефонной трубке.

— А ты не думаешь, что зря тратишь на нее время?

— Я смотрю на это по-другому.

— Здорово тебя заело. Вот послушался бы моего совета!

— Хватит, Мо. Я все это уже слышал.

— Прости, Дэнни. — Она сказала это робко, испугавшись его раздражения.

— Брось, Мо. Я все понимаю.

— Ты всегда все понимаешь.

Молли отвернулась. Она тихонько плакала и, возясь с чайничком, пыталась удержать слезы.

— Ну ладно, Мо, не плачь, — уговаривал Дэнни, подойдя к ней. — От этого толку не будет.

— Я знаю. Ты чересчур уж мягкосердечный, Дэнни. Вот такие-то, как ты, и страдают. — Она налила ему чаю и села на колченогий стул. — А надо быть жестким, не то ничего не добьешься. И хитрым. А не сумеешь, всем будет наплевать, что бы с тобой ни случилось.

— Ты сейчас слишком мрачно смотришь на вещи, Мо. Это пройдет, когда все будет позади.

— Ну, теперь-то я буду жесткой. И хитрой тоже.

Это настойчивое повторение угнетало его, заставляло вспоминать Салливена и искать все новые и новые ответы на все новые и новые вопросы, а ведь именно теперь, когда он начал продвигаться, ему больше всего нужна была уверенность в себе.

— Ты попробуешь вернуться в мастерскую? — спросил он.

— В прежнюю-то мне неохота. Они же там все знают. — Она неуверенно добавила: — По газетам видно, что работу сейчас найти не так просто.

Дэнни кивнул.

— Отец каждый день рассказывает — то того уволили, то этого.

— А сам-то он? Он не боится, что его тоже уволят? Не могу сказать, чтобы я очень его любила, но ему в жизни туго пришлось. И что он такой — это она виновата.

— Мне всегда было его жалко. Даже когда я был совсем малышом. Ведь мама всегда его пилила: что бы он ни делал, все было плохо.

— Она многого от тебя ждет, Дэнни. По-моему, она только и думает о том, каким ты когда-нибудь станешь. Словно возмещает себе то, чего у нее самой никогда не было.

— Возможно.