Поль Гаден - Силоам

Симон иногда думал, что женщины могли если не посвятить мужчин в великую тайну жизни, которая как бы стоит за всем мирозданием и постоянно ускользает от нас, то по крайней мере от нее освободить. Ему даже одно время хотелось верить, что сущность женщины как раз и состоит в том, чтобы открыть нам доступ в этот чудесный мир, очень далекий и обособленный от нашего, в мир, не являющийся чисто женским, но куда женщины должны быть способны нас провести. Он вдруг показался себе мальчишкой. В идеале женщины, наверное, способны скорее внушить этот мир, чем открыть. И к тому же разве не служили они всего лишь точкой опоры мечте мужчины, и то случайно?.. Да, да! И надо признаться, что еще чаще они просто убивали эту мечту, как Симон мог убедиться в этот самый момент, глядя на Элен, сидевшую спиной к окну, между двумя молодыми людьми, обнимавшими ее. Он успел увидеть, как она поднялась, по-прежнему в окружении этих молокососов с широкими галстуками и прилизанными волосами; один из них настойчиво помогал ей надеть пальто, а другой обнимал за шею. «Дураки!..» — подумал Симон. И пошел дальше. Да, перед этой сценой он испытывал что-то новое! Отвращение. Есть вещи, которые можно часто воображать себе, не будучи ими шокированным, так и он долгое время старался считать справедливым, что женщина, способная доставить мужчине такую жгучую радость, как Элен, не расточает эти дары ему одному. Он жил в мире, где все можно было поделить, и, по сути, считалось едва ли менее пристойным, когда по рукам ходила женщина, а не книга. Но вот на этот раз вещи предстали перед ним в ином, несколько вульгарном, свете. «Решительно, повсюду рутина!» — подумал он. И, один посреди улицы, рассмеялся почти вслух: «Рутина любви!..» Он вернулся домой отрезвленный. Нет, не Элен явит ему чудо… Ни одна женщина!

На этой неделе Симон еще сделал сообщение о «Провинциалках» у Иснара. Толстяк Иснар слушал доклады своих учеников около сорока пяти минут, прохаживаясь по классу, заложив руки за пояс брюк, после чего высказывал краткое критическое замечание, которое состояло обычно в том, что прослушанное сообщение было довольно хорошо по содержанию, но плохо построено и было бы лучше, если бы студенту пришло в голову начать с конца.

Сообщение не доставило Симону много хлопот; тему он знал досконально: это были игрушки. Но он, должно быть, излагал свой вопрос с излишней горячностью, так как неоднократно заметил улыбки: его товарищи не привыкли видеть, чтобы к таким вещам относились столь серьезно. Впрочем, ему не удалось избежать всегдашней критики Иснара, которая, как обычно, не имела большого успеха.

Молодой человек покинул тогда аудитории на несколько дней, потраченных им на копание в нескольких умных книгах, посвященных Ронсару. Его всегда немного приводила в замешательство диспропорция между толщиной и весом этих книг и очаровательным эпикурейством, свойственным музе поэта. Что ж поделаешь! Этот человек любил женщин! Было ли это столь важно?.. В последний день он удвоил усилия, работал до самого вечера и последним вышел, с горящей головой, из библиотеки Святой Женевьевы, которую выбрал на этот раз, потому что она закрывалась позже. Он с удовольствием вдохнул свежий ветерок, который, повертевшись вокруг Пантеона и скользнув по крышам библиотеки, улетал с сухим шорохом вдоль мостовой улицы Сен-Жак и стихал над Сеной.

День выдался тяжелый. Несмотря на всю любовь к гигантскому труду, в нем зарождалось сомнение. Столько исследований, дат, комментариев, казалось ему, давили на легкие маны Ронсара; эти венки выглядели слишком тяжелыми на скромном могильном камне. Столько эрудиции, чтобы критиковать эрудицию, не похож ли этот труд на работу Данаид [8] Данаиды. — 50 дочерей аргосского царя Даная. Не желая выйти замуж за своих двоюродных братьев, они убили их, за что были обречены вечно наполнять водой бездонную бочку. , на механизм, который, однажды запущенный, грозил уж больше не остановиться? После длинного рабочего дня, прожитого вдали от света, спускаясь по улице под мутным небом, которое источало лишь фальшивые отсветы вперемешку с жестокими сомнениями, молодой человек чувствовал себя немного угнетенным этой мыслью. Представляя себе нагромождение глав, посвященных доброй памяти поэта, милой сути его творчества, лучшее в котором по-язычески воспевает любовь к жизни, обычное женское тело, уходящее время, знакомое всем изящество обновления; творчества, о котором нам по-прежнему напоминает все, с чем мы соприкасаемся, будь то короткая ода, воспевающая свежесть фонтана, или приглашение к любви, — Симон думал о занятиях, которым предаются осужденные на смерть, чтобы не сойти с ума, за стенами их камер: это времяпровождение отчаявшихся!..

Тогда, пока он спускался по улице, он снова испытал ощущение, что где-то должна существовать иная жизнь, о которой никто не говорил, не осмеливался говорить, быть может, потому, что никто не был создан, чтобы жить ею. Это было мимолетное ощущение, смешанное с тревогой, неизвестностью, желанием, похожее на то, когда чувствуешь, что позади тебя очень красивая женщина, но не видишь ее… Но это ощущение исчезло само по себе, в конце улицы, в живом свете кафе.

Он пришел на улицу Эколь. Остановился перед высоким фасадом Сорбонны, по которому шарил несносный ветер. С того далекого дня его детства, когда ему расшифровали искушающие и суровые слова, выгравированные на фронтоне, — названия факультетов, которые он различал в этот момент даже в треугольной тени, венчающей высокий фонарь с розовыми лучами, — Симон всегда воодушевлялся при его виде. Филологический… Политехнический… Между этими словами и его идеалом действительно существовала связь. Тень, в которой они прятались, казалось ему, таит в себе свершение судеб.

Симон собрался идти дальше к бульвару Сен-Жермен, как вдруг, на повороте улицы Эколь, наткнулся на высокую, худую и сутулую фигуру, шедшую, как и он, с опущенной головой, механическим шагом. Он вздрогнул, узнав Эльстера. Деятельность Эльстера была для него чем-то тайным, немного смущающим, возбуждавшим его любопытство, даже зависть. Как мог его товарищ, готовясь к экзамену, посылать доклады в лингвистические журналы и выступать с сообщениями в разных уголках Парижа? Что он делал, когда говорил, что у него «нет времени» присутствовать на занятиях Мореля или Иснара?.. Что он делал, когда Симон присоединялся к команде репетиторов у Минюсса? Наверное, работал в своей «конуре» в Нормальной школе, где он запирался, как в вотчине, за укреплениями из ученых книг, число которых мечтал пополнить своими?..

Эльстер показался ему в свете фонаря более желтым, сухопарым, тощим, чем обычно, у него был усталый вид, от чего лицо его казалось истощенным. Он остановился перед Симоном и протянул ему влажную руку: нескладное тело на длинных ногах, зачесанные на лоб волосы, изогнутый позвоночник, покатые плечи, портфель под мышкой. Его худая подергивающаяся шея торчала из старомодного накладного воротничка, золотая пуговица которого поблескивала над двумя свисающими полосками узкого галстука. Его лицо выглядело таким осунувшимся, что Симон подумал, не болен ли он. Но Эльстер не спускал с него маленьких серых глаз, так ловко обнаруживающих ошибки и искажения в текстах, и Симон почувствовал, что его самого изучают.