Поль Гаден - Силоам

Письмо Шартье застигло его в этом расположении духа, как шум хлопнувшей двери посреди концерта. Как сомнамбулы, разбуженные криком во время прогулки по крыше, увидев пустоту, над которой они до сих пор свободно передвигались, испытывают головокружение, так и он ужаснулся, осознав все то пространство, которое он пересек, не ведая того, с закрытыми глазами, раскрывшимися теперь благодаря письму Шартье. Он, конечно, иногда вспоминал о Шартье или других. Но они казались ему жителями другой планеты, и он более не ожидал получить от них весточки, как не ожидал получить ее от жителей Луны. Письмо Шартье, отправленное из Греции, где он с Минюссом был в круизе, затерялось в дороге и пришло с двухмесячным опозданием, от чего казалось еще более необычным, почти непостижимым происшествием. Среди множества содержащихся в нем намеков, касавшихся того мира, из которого Симона так грубо вырвали, оно сообщало ему точные новости по вопросу, о котором он до сих пор пренебрег осведомиться, — возможно, чтобы не причинить себе боль. В письме, в самом деле, сообщалось, что Брюкерс сдал экзамен с первым результатом, Эльстер — со вторым (что было для него настоящим провалом), Шартье — с восемнадцатым; что до Минюсса, то он «провалился как нельзя глубже». «Его фокейское происхождение, — довольно жестоко писал Шартье, — похоже, не принесло ему блестящей оценки ни за перевод на греческий, ни даже за две латинские письменные работы: 0,75, 3,50 и 5,25 — как ценники в универмаге…»

Симон не спеша сложил письмо. Он порадовался, что эти новости дошли до него тогда, когда уже не могли причинить ему сильной боли. Он подумал, что несколькими неделями раньше они нанесли бы ему настоящую рану и что слава Брюкерса непременно превратила бы его ночи в кошмар. Он вспоминал такого привлекательного Шартье; такого смешного Минюсса; такого несгибаемого Брюкерса… Всех этих людей теперь, казалось ему, отделяли от него годы: он больше не мог себе представить, что это когда-то было его жизнью. Он прошел через эти три месяца, как через реку, из которой вышел нагим.

Впрочем, не произошло ни одного значительного происшествия: ничего, что можно было бы занести в записную книжку, чем можно заполнить страницу дневника. Письма, которые он каждую неделю писал своему отцу, были, скорее, унылыми; и ему было странно узнавать, что дела «Торгового дома Деламбр» все так же хороши, а непрерывная деятельность его брата начинала давать блестящие результаты в отношении клиентуры. Там жизнь была до краев полна событиями: но происходило ли в жизни, которую вели здесь, хоть что-нибудь, достойное этого слова? Нет. Его отец улыбнулся бы подобной претензии. Эльстер тем более… Ничего не произошло, ничего. И все же он стал другим человеком.

Симон постарался написать Шартье дружеское, не очень серьезное письмо, на которое тут же получил ответ, на этот раз из Парижа. Они написали так друг другу два или три раза. Но, хотя их письма еще чередовались, они едва отвечали друг на друга. Шартье не знал Обрыва Арменаз, и Симон не мог сдержать легкой улыбки, читая фразы типа такой: «Я не совсем понимаю, что ты называешь притягательностью этих бесплодных мест. Я спрашиваю себя, не идешь ли ты против своей природы. Ты говоришь, что будто понемногу достигаешь бедности, которую называешь отрадной. Отрада бедности — это не похоже на тебя, мой дорогой Деламбр! Впрочем, я начинаю думать, что отношусь к тем вещам, что отвергает твой новый идеал. Ты думаешь, что получишь много подлинного удовлетворения от этой новой манеры чувствовать, но эта бедность — разве она не всего лишь засуха…»

Симон знал, что не ответит на эти немного встревоженные вопросы. Очарование, которое ему внушала царившая вокруг природа, было невозможно передать на расстоянии. «Меня удивляет, — ответил он, — что ты среди тех, кто под тем предлогом, что сами не движутся, запрещают другим идти вперед…» Ведь все именно так, наши друзья никогда не допускают, что мы можем измениться, стать «другими»… Но он передумал и убрал письмо в ящик, с легкой складкой презрения, а может быть, грусти, в уголках губ.

В тот же день он получил письмо от г-на Деламбра. Отец беспокоился и хотел знать, когда он сможет вернуться; для него время начинало тянуться, тогда как для Симона оно теперь летело. Это тоже было печально; Симон подумал, что отныне с ним могут происходить только печальные вещи. Вырвалась ли у него какая-нибудь неосторожная фраза? Как бы то ни было, г-н Деламбр считал нужным настойчиво призвать его к чувству «реальности»: «Не забывай, — заканчивал он, — что главная цель, к которой надо стремиться в твоем Обрыве Арменаз, — это выйти из него…»

Симон получил еще и другие письма. Когда они не жалели его, то резко напоминали о существовании пресловутой «реальности» — существовании городов, стадной жизни, его амбициях, его заботах. Ему не позволяли «забыть», как бы оспаривая его право уехать «в другое место», возвыситься, измениться, иметь собственную жизнь, проявлять свою силу… Но все эти письма словно пересекли океан, прошли сквозь века, и, как письма Шартье, несмотря на то, что были отправлены недавно, рассыпались в пыль в его руках…

Разбирая их через некоторое время, Симон случайно нашел в ящике столика ответ, который он начал писать Шартье и не закончил. Ему захотелось сделать новое усилие и дописать письмо. Подходил к концу ясный день, и солнце спускалось к краю луга, за сплетенные верхушки буков. Первые фразы письма, обрывающиеся помарками, походили на черновик. Они довольно неловко пытались воссоздать картину жизни в Обрыве Арменаз, «искусственной жизни, — писал Симон, — настолько же, как и глубокой». Но он не мог подыскать ничего лучше этих абстрактных слов. Может быть, ему следовало бы сказать о дисциплине и о странной чарующей власти, которую она начинала на него оказывать? Или о… Он посмотрел прямо перед собой, сквозь прутья балкона, и увидел горячий луг, как тело, распростертое в сиянии завершающегося дня. Луг мирно, медленно дышал, как удовлетворенный человек, и солнце катилось по нему, радуя цветы, животных, саму землю, и в мире, во всей вселенной были только эти два существа, пришедшие навстречу друг другу, это величественное соединение, этот луг и эта звезда, слившиеся в одно и испускающие аромат любви, сверхчеловеческий призыв к счастью… Симон перечитал написанное: «Если ты не жил в этих местах, если ты не дышал самим дыханием этой земли, если ты однажды не испытал чувство, что твоя жизнь понемногу идет к облегчению, к простоте, которая… знаешь, как когда открываешь окошечко вверху очень тихой и очень темной комнаты и вдруг слышишь звук неба…»

Он остановился на этой фразе. Ему больше нечего было сказать, ибо вне этого не было ничего; у него возникло ощущение, — немного тревожное, но довольно приятное, — что он отказывался от драгоценного умения ясно мыслить, которое его всегда учили уважать как настоящее достояние французов. Может быть, он перестал быть французом? Может быть, он перестал существовать?.. «Он посмеется надо мной», — подумал Симон. Он взял письмо и разорвал его сверху донизу. Правда, к чему пытаться убедить? Ему было все равно, одобряет его Шартье или нет.