Поль Гаден - Силоам

Прогуливаясь вокруг Дома, можно было обнаружить, что луг приходил издалека, что его изначальным назначением не было нести эти каменные строения с тяжелой тенью и острыми крышами. Луг спадал сверху, оттуда, где горы были полны тайн, где скалы смотрели на вас большими, пугающими провалами глазниц. Не стоило думать, что он был создан для людей. Пришлось расчистить его от валунов и даже местами вспороть ему живот, чтобы заложить фундамент корпуса, сгладить дорогу. Если выйти из Дома по направлению к северу, туда, где высятся два гребня Арменаз, два исполинских лба, возвышающихся над грядой, — неусыпные стражи под самым куполом неба, — попадешь на дорожку, которая наискось уходит к западу и тихо бежит по спине луга, а затем, исчезая с другой стороны, скатывается к потоку. Перевалив через эту спину, начинаешь спускаться, словно вступаешь в новую страну. Сначала попадаются камни, затем огромные валуны в два человеческих роста, такие древние, что на них пророс тощий кустарник. Потом вступаешь в тень большой гряды; ветер, постоянно дующий в этом месте, летит вам навстречу, захватывает вас своими легкими потоками, и нужно очень высоко задирать голову, чтобы разглядеть кусочек неба. Гряда спадает сначала отвесно, потом ее падение смягчается взъерошенными подушками склонов, сливающихся с лугом. На эти склоны, покрытые кустарниками, елями, буками, и набросилась кое-где осень, словно кислотой выжигая самые нежные места. Но будь эти склоны даже менее крутыми и менее защищенными, вздымайся над ними менее суровая стена, — достичь их подножия все равно невозможно. Действительно, дорожка сужалась, огибала несколько кустов шиповника и тонула в луге, среди высоких гибких трав и горечавок. Можно было пройти еще немного, путаясь в сетях лиан и стеблей, из которых приходится высвобождать ноги на каждом шагу… Вот тогда-то и открывался поток.

В один из последних дней сентября, после полудня, он открылся Симону. В тот день он намеренно потерял Жерома, чтобы побыть одному. Он шел к потоку, повинуясь непреодолимой силе, нараставшей в нем уже давно; с тех пор, как он смог выходить, ему не терпелось увидеться с этой рекой. Жером как-то сказал ему: «Когда вам захочется сходить к потоку, скажите мне, я вас провожу…» Как будто нужны были провожатые! Будто ветер, будто дорожка, зажатая между кустами, будто весь луг не вели к нему! Будто никогда не чувствовалось, как он течет внизу у этих скал, словно огромная необходимая сила! Будто его призыв не походил на призыв любви, не поражал вас в самое сердце, будто он позволял вам ждать!.. Симон шел на этот раз, торопясь, как человек, который решился и боится опоздать. Он не знал, что вызывало у него это беспокойство, почему он дрожал, как мужчина, идущий к женщине и чувствующий, что судьба его решится в первую минуту. Он шел, давя хвощи, горечавки, разрывая стебли, из которых брызгал молочно-белый сок, что распаляло его грубость. Несколько раз он наталкивался на заросли кустарника и должен был возвращаться назад. Длинные колючие ветки шиповника цепляли его за руки, обхватывали все его тело. Он с криком вырывался. Он вышел к потоку в разорванной одежде, словно после драки.

С громким вздохом, поток, светло пенясь, падал с высоты гранитных утесов в глубокую расщелину. Затем он прокатывался мимо, как зверь, и уносился в стремительном движении, сотрясаясь, пенясь водоворотами, прерывисто дыша. С воем он продирался между крупными валунами, затем энергичным усилием поворачивался набок и показывал живот. Симон крикнул и не услышал своего крика. Капли воды долетали до самого его пылающего лица. Ему вдруг почудилось, что луг позади него исчез, умер, наверное, истребленный солнцем.

Он не знал, сколько времени там пробыл. Он совершенно перестал думать. Было поздно; подъем был крутой, и он не мог отыскать дороги. Растения стали влажны от жары. Все смолкло. Луг и вправду умер.

Выбравшись наверх, он вдруг почувствовал себя изнуренным. Ему захотелось упасть прямо там, в запахе трав, пекшихся под солнцем.

В том году это был последний летний день в Обрыве Арменаз.

Теперь ночь наступала очень быстро. Видно было, как она собирается в углу горизонта, разрастается, поднимается в небо, потом вдруг камнем падает на луг.

Сначала она заполнила небольшой промежуток светлого времени, еще остававшийся после ужина. Потом стала застигать вас за ужином, затем до ужина. Вскоре Симону пришлось отказаться от прогулки, которую он обычно совершал по вечерам, делая крюк по лугу, к тому месту, куда долетало прохладное дыхание потока, текущего немного поодаль, касаясь гряды, с всплесками и криками сумасшедшего. Теперь, даже до того, как он встанет, когда он еще лежит, ожидая трепетания звонка, ночь приходит и растягивается на нем, во всю длину, со всемогущей нежностью. Не нужно ей сопротивляться. Ей нет нужды кричать, чтобы заставить себе повиноваться, ибо с каждой неделей она разбухает, как река в паводок, она затопляет день своими черными водами и выталкивает солнце, заставляя его быстрее бежать к еще чистому уголку неба, в котором она задушит его большими бесшумными лапами… Тогда по всему Дому, во всех комнатах, одна за другой зажигаются лампы: маленькие робкие светлячки, которых каждый призывает к своему изголовью и которые неярко блестят над затопленным лугом. Но если подойти ближе, становится видно, что они образуют круг света, принадлежащий каждому в отдельности и в который каждый вносит все, что ему нужно: бумагу, книги… Ваши руки тоже тут, вот они красуются на свету; ваши спокойные руки, которые только и делают, что смотрят друг на друга… Неяркий свет лампы ложится на них и оттеняет тонкие сплетающиеся вены. Забыт весь мир, выходящий за пределы этого зачарованного круга, обрамленного ночью. Лучше думается… Симон представляет себе Жерома, лежащего, как и он, там, в корпусе, расположенном по ту сторону часовни, симметрично «Монкабю». Он знает, что через несколько минут, когда он придет к своему другу, он застанет его еще на балконе, заканчивающим какой-нибудь рисунок, хотя все давно уже ушли, а рядом, в темноте, будет лежать раскрытая книга, веером развернув страницы…

Видя, как быстро надвигается на тебя ночь, слыша ее большие злые шаги, безжалостно давящие цветы, и шелест ее длинного, подхваченного ветром шлейфа, чувствуешь, что зима не за горами.

Теперь по вечерам обитатели Обрыва Арменаз собираются в маленьких отведенных им комнатушках, игровые залы наполняются шумными компаниями, которые стремятся позабыть о ночи… Тут жизнь вновь принимает облик смеющейся милой девушки; и зима обхватывает людей своими покрасневшими от холода руками и заставляет их держаться вместе в тепле и вместе смеяться звонким мальчишеским смехом, под стук костей на дне стопки, гул сталкивающихся бильярдных шаров и споры игроков в бридж.