Поль Гаден - Силоам

День наконец наступил, Симон высмотрел в своем зеркале, рядом с грядой Арменаз, первый знак милости, который подало ему небо, затем, спрыгнув с кровати, подбежал к окну, чтобы на несколько мгновений почувствовать у обнаженной груди неосязаемый ледяной занавес, сотканный в воздухе за ночь, поджидавший его, жесткий, прозрачный и голубой, как обещание дня, который будет похож на предыдущий, сделанный из той же крепкой материи, той же тишины и тех же радостей. Тогда, при этой мысли, его наполнила глубокая радость. Ибо ему было достаточно этого обещания, этой уверенности вновь обрести то же самое. Мир, в который вводила его эта радость, как никогда более отличался от прежнего мира: это был мир, в котором существовало то же самое, где присутствовали те же самые ценности, где жизнь протекала в спокойствии одинакового. С того самого момента, когда, подбежав к балкону, он подставлял грудь ледяному воздуху, он знал, что вечером поднимется по узкой дороге в Опраз к своему дереву и вновь увидит там, сразу после заката, прислонившийся к отвесному утесу, в любое время года сохранявшему свой золотистый цвет, кусочек неба — такого чистого, такого синего, такого неподвижного, словно созданного из всех людских грез о вечности. Но его собственное сердце стало ясным и чистым, стало похожим на это небо, следуя заветам, которые оно внушало из глубины своих вечных просторов. В Симона вливалась новая мудрость. Он теперь желал лишь того же самого счастья. И сознание того, что он переживает это счастье, хранит в себе мысль, способную сравниться со всей протяженностью неба и дня, восхищало его до такой степени, что он хотел бы остановиться, оставшись в центре чудесного ожидания — того ожидания, что не заставляло страдать и заполняло собою все.

Теперь он не решался спуститься обратно на землю, в этот низший смутный мир, привычный человеку, где бродят тревога и вожделение. Состояние, которое он только что познал, с первым взглядом, обращенным к утру, придавало ценность одиночеству. Как только он спустится к людям, как только утратит свою чудесную привилегию, одиночество вновь станет несчастным мучительным состоянием, в котором желания находят бесконечный болезненный отклик. День тогда станет похож на пустое небо, в которое ударяет колокол, неподвижное и напряженное в ожидании новых ударов. Ариадна была там, он это знал, — в начале и в конце этого морозного дня, и он смотрел, как она приближается к нему, вырастая, подстерегал каждый из невидимых шагов, которые она делала в его сердце. Но не лучше ли было вовсе не уходить из того мира, в котором шаги Ариадны оставались невидимыми, а ему не приходилось расставаться с нею?

Он не спеша оделся и направился к Дому, как можно медленнее, шагом, равным каждому вздоху земли. По заледеневшему склону было трудно спускаться, но он удержался от бега, чтобы дать всему, что ожидало его по дороге, наполнить собой его взгляд. Наконец, он подошел к крыльцу и уже собирался подняться, зная, что Ариадна ждет его за дверью, но был остановлен ударами своего сердца. Симон на секунду облокотился на перила и посмотрел на поднимающиеся ступеньки, совершенно белые в утреннем свете. Он говорил себе, что Ариадна там, у двери маленького читального зала, выходящей в коридор. Он знал, что дверь будет приоткрыта, и в снопике света он увидит ее, стоящую, с горящей от солнца правой щекой… Не довольно ли этой уверенности? Не содержится ли в ней все его счастье?.. Как и каждое утро, он почти не успеет разглядеть ее, но он знал, что она готова отдать ему бесценный дар, в который вкладывала всю себя: один взгляд, тот обнаженный взгляд, который она больше не думала защищать и словно направленный на одного него. Она только что спустилась из Нанклэра и, должно быть, шла, как и он, по снегу, оборачивалась, как и он, к великой гряде, к сияющим лесам. Возможно, она встала только несколько минут назад, но она уже отвоевала у сна все, что могла уступить ему от себя самой. Стоит только открыть эту дверь, и он увидит ее, вышедшую нетронутой из большого ночного путешествия, возвратившуюся из ночи с полным самообладанием, не оставив ей ничего ни от изящества своего тела, ни от безукоризненной свежести, делавшей ее кожу похожей на кожицу плода. Ночь не должна оставить на ее лице ни одной морщинки, ни одной тени, не должна лишить ее ни одной ресницы. Она отдохнет во всей своей чистоте, улыбающаяся, серьезная, готовая ко всему, что могли от нее потребовать мудрость или любовь, в том состоянии неусыпного бодрствования, от которого лучилось все ее тело…

Замечтавшись, Симон отошел от крыльца, от залитого солнцем порога и, даже не сознавая, что сделал выбор, снова пошел по дороге. Теперь он шел через заснеженный луг, и его сердце было исполнено чудесного покоя. Он подошел к потоку, склонился над дрожащей, едва пенящейся водой и пошел вверх. Он шел вдоль насыпи, поднимавшейся к дереву. У его подножия был голый камень, защищенный стволом от снега. «Еще влажный», — подумал Симон. Он продолжил путь. Дорога, после нескольких поворотов, снова вступала в лес, затем шла резко вверх и выходила на что-то вроде карниза, похожего на карниз Боронов. Снег был глубок; его поверхность ощетинилась маленькими параллельными лезвиями, переливающимися под солнцем; иногда Симон увязал по колено. Он шел медленно, шаг за шагом, и по мере того, как поднимался, смотрел вниз, на долину, открывавшуюся подобно ларцу с роскошной обивкой. «А в глубине — поток, — подумал он, — разбухший от всех потоков, тайно стекающих с гор, чей единый рокот стал тишиной, растворившись в воздухе, где я его не слышу; потоков, чьи струи, сливаясь, превращаются в одну спокойную реку, которая потечет там, по равнинам, величественная и раздавшаяся, словно мать, нося ребенка…» Ребенка… Он произнес это слово вслух. Жизнь с новой силой вливалась в него. Вдруг он споткнулся. Он стоял на коленях в снегу и молился земле…

Он оставался так довольно долго, полузасыпанный снегом, в состоянии странного счастья, — до тех пор, пока его не начал покусывать пронизывающий холод. Тогда он встал, спустился вниз, снова прошел через лес и отправился к дереву. Он сел на камень, ставший теперь сухим, почти горячим. «Было ли иначе, если б она была здесь?..» — спросил он себя. Она бы молчала и дала бы вещам наполнить себя: и мы были бы едины в нашем восхищении. Но теперь она живет во мне, и как я вижу все вещи в ней, я вижу ее в вещах. Ибо, находясь во мне, она одновременно и эта сияющая земля, это высокое небо, слегка побледневшее по краям от снега, это дерево… Любя эти вещи, я чувствую, что моя любовь идет к ней, ибо у любви есть только один предмет, и как река берет воду из потока, так и дерево вбирает мою любовь и несет ее к ней. Все, что я люблю, отзывается на одно и то же имя; это ее душа дышит под солнечным пейзажем… Затем его пронзила жестокая мысль: Ариадна могла умереть… Он уже думал об этом накануне, когда возвращался к себе в комнату через враждебную ночь. Но то была совсем другая смерть. Представляя ее мертвой, как сейчас, он не переставал видеть ее, быть с ней, ибо она проникла во все вещи и умирала щедрой смертью, становясь для него еще более живой. Он не пытался растолковать себе эти два столь противоположные впечатления, разделенные друг от друга одной ночью: это надо было принять, а не обсуждать.