Альберто Моравиа - Скука

— Спасибо. Но, если хочешь, мы действительно мо­жем встречаться пореже: скажем, раза четыре в неделю.

— Нет, нет, ерунда. Я что-нибудь придумаю.

Она подошла к креслу, на которое недавно бросила свитер, и снова принялась раздеваться. Я смотрел, как, сомкнув на боку руки, она расстегивает молнию, и спра­шивал себя: «Неужели все эти ловкие и грациозные дви­жения, которыми она сбрасывает с себя одежду, обнажая тело, стали вдруг в моих глазах такими же скучными и бессмысленными, какими были раньше?» И после ми­нутного размышления вынужден был признать, что это именно так.

Чудо вдруг повернулось ко мне изнанкой; то, что при­давало действительности характер волшебства, было вдруг словно отобрано самой Чечилией, которая была такой желанной, пока я подозревал ее в измене, а теперь, когда я убедился, что был не прав, снова как будто перестала существовать: да, я воспринимал ее поверхностью чувств, но от этого она не становилась более реальной. Я поду­мал, что она — «вся здесь», вся в этом жесте, каким она расстегивает молнию, безо всякого намека на какое-либо отдельное от меня существование и тайну, и именно по­тому ее для меня нет; я уже и так владел ею, владел до того, как половой акт даст совершенно ненужное под­тверждение этому и без того отчетливому чувству облада­ния; она и так была моя, и потому при виде ее я не испы­тывал ничего, кроме скуки. Помню, что, размышляя обо всем этом, я тоже раздевался и не без опаски бросил взгляд на свой член, беспокоясь, что под влиянием этих мыслей он не встанет. Но я ошибся и, как никогда, вос­хитился могуществом природы, которая заставляет чело­века испытывать желание без настоящего желания. Те­перь и я был совсем голый. Я лег на диван, на спину, как ложится больной в кабинете врача, с ощущением пред­стоящей малоприятной и очень далекой от любви проце­дуры.

И тут произошло неожиданное. Чечилия, кончив раз­деваться, как всегда подошла на цыпочках к окну и задер­нула шторы, а потом вдруг с неожиданным страстным порывом — так, почувствовав себя небывало свободны­ми, мы бежим навстречу морю — бросилась к дивану и с воплем триумфа рухнула на него, подмяв меня под себя всей своей тяжестью. Потом неловко встала надо мной на четвереньки и, упираясь ладонями в мои плечи, вос­кликнула:

— Ну признайся, признайся, ведь ты подумал, что я изменяю тебе с Лучани?

Я посмотрел на ее довольное, покрасневшее от воз­буждения лицо, на спутанные легкие волосы, которые никогда еще не казались такими живыми, и неожиданно обрел полную уверенность в том, что только что казалось мне невозможным: да, Чечилия мне изменяла, да, она изменяла мне с актером. Об этом говорил сам ее голос, в котором звучало наивное торжество ребенка, который кричит своему приятелю: «Ara, попался!»

И я тут же посмотрел на нее совершенно по-новому, и она показалась мне реальней, чем когда-либо, — с этой ее смуглой и полной грудью зрелой женщины и худым торсом подростка, с этими ее мощными, сильными бед­рами и тонкой талией, и еще я подумал, что она стала реальной и желанной именно потому, что сумела ускольз­нуть от меня посредством лжи и измены. Охваченный при этой мысли какой-то мучительной мстительной яро­стью, я схватил ее за волосы с такой силой, что она вскрикнула, опрокинул и подмял под себя. Обычно фи­зическое обладание было для меня всего лишь подтверж­дением ее полной мне подчиненности и лишь усиливало скуку, которую вызывала у меня эта словно бы несуще­ствующая, абсурдная Чечилия. Но на этот раз я почув­ствовал сразу же, что физическое обладание лишь под­тверждает отсутствие подлинного обладания: да, я был с ней груб, да, я подминал ее под себя, кусал ее, проникал в ее лоно, но я не обладал ею, она была не здесь, а где-то в недоступном мне месте. В конце концов я отвалился от ее тела, обессиленный, но по-прежнему разъярен­ный, выйдя из ее лона, как из раны, не нанесшей ей никакого вреда; мне показалось, что в лице Чечилии, лежавшей подле меня с закрытыми глазами, кроме сыто­го удовлетворения, которым обычно сопровождается уто­ление плотского аппетита, было что-то странно ирони­ческое. Это, подумал я, иронически улыбалась мне сама реальность, которая ускользала от меня в тот самый мо­мент, когда я, казалось, подчинял ее себе. Я пристально посмотрел на Чечилию. Должно быть, она почувствовала мой взгляд, потому что открыла глаза и тоже на меня посмотрела. Потом сказала:

— А ты знаешь, сегодня было очень хорошо.

— А разве не всегда одинаково?

— О нет, всегда по-разному. Бывают дни, когда не так хорошо, но сегодня было хорошо.

— А что значит — хорошо?

— Разве это объяснишь? Женщина чувствует, когда хорошо, а когда нет. Знаешь, сколько раз я кончила?

— Сколько?

Она подняла руку, показав три пальца, и сказала: «Три»; потом снова закрыла глаза и легонько ко мне при­жалась; при этом движении в ее лице с опущенными рес­ницами мне снова почудилось то ироническое выраже­ние, которое я заметил раньше. «Так, может быть, — по­думал я, — может быть, я и в самом деле сумел познать ее на этот раз до конца, до самого конца, так что не осталось в ней для меня никакой тайны, никакой скрытой от меня жизни». Но я не мог знать этого точно и потому не мог наслаждаться своей победой: об обладании может знать все лишь тот, кем обладают, а не тот, кто обладает. И я снова, сильнее, чем когда-либо, ощутил невозможность настоящего обладания, несмотря на всю полноту физи­ческого слияния. Мне хотелось спросить: «А с кем луч­ше — со мной или с Лучани?», но еще раз почувствовал, что не в силах произнести имя актера. Вместо этого, сам не знаю почему, я спросил:

— Это правда, что Балестриери умер в твоих объяти­ях, в то время как вы занимались любовью?

Я увидел, что она, не открывая глаз, слегка поморщи­лась, словно почувствовала на своей коже надоедливое прикосновение мухи. Потом пробормотала:

— Ну зачем тебе это?

— Нет, ты скажи, это так или нет?

Она по-прежнему лежала, закрыв глаза, и у меня было ощущение, что я допрашиваю сомнамбулу.

— Не совсем так, — сказала она. — Ему действитель­но стало плохо, когда мы занимались любовью, но умер он позже, когда мы уже кончили.

— Ты просто не хочешь сказать мне правду.

— Почему? Я говорю правду. Я очень тогда испуга­лась. Я думала, он умер, но, к счастью, он пришел в себя и дошел до постели.

— Значит, вы были не в постели?

— Нет.

— А где?

— А тебе что, все надо знать?

— Ну так где?

— На лестнице.

— На лестнице?

— Да, ему мог прийти каприз в любой момент и в любом месте. Мы только что кончили заниматься любо­вью в комнате, что на антресолях, и спускались в студию, потому что он собирался меня рисовать. Я шла впереди него, и вдруг ему захотелось меня взять, и он взял меня прямо на ступеньках. Но знаешь что?