Альберто Моравиа - Скука

— Конечно. Я была помолвлена в четырнадцать лет, то есть за год до знакомства с Балестриери.

Пораженный, я пробормотал:

— Но ты же всегда говорила, что Балестриери ни о ком ничего не знал, что он был ревнив, что он даже обра­щался в сыскное агентство, чтобы тебя выследить.

Она ответила очень просто:

— К Тони Балестриери меня не ревновал, потому что он сам появился уже после Тони, и я сразу же ему сказа­ла, что я помолвлена. Он ревновал, когда думал, что я изменяю ему с кем-то другим.

— Но кто-то другой в самом деле был?

— Да, но это длилось очень недолго.

— Другой был одновременно с Тони?

— Нет, он появился сразу после того, как мы расста­лись.

— А Тони знал о Балестриери?

— Да что ты! Он убил бы меня, если бы узнал.

— Но кто же в таком случае был у тебя первым?

— Что значит первым?

— Первым, с кем ты спала.

— Тони.

— А сколько тебе было лет?

— Я тебе уже сказала — четырнадцать.

— А сейчас ты видишься когда-нибудь с Тони?

— Иногда мы встречаемся и здороваемся.

— Скажи мне еще вот что: Балестриери давал тебе деньги?

Она посмотрела на меня, помолчала и сказала, как бы преодолевая какое-то странное внутреннее сопро­тивление:

— Да, давал.

— Много или мало?

— Когда как.

— Что значит «когда как»?

Она снова промолчала, потом сказала:

— Я не хотела, но он давал мне их насильно.

— То есть?

— Насильно. Он знал, что у Тони нет ни гроша и что, когда вечерами мы выходим с ним погулять, у нас нет денег, даже чтобы пойти в кино, и он заставлял меня брать деньги, чтобы я отдавала их Тони.

— Это он тебе сказал, чтобы ты отдавала их Тони? —Да.

— И как это случилось в первый раз?

— Как-то я сказала ему, что из-за того, что у нас нет денег, по вечерам мы просто бродим по улицам. Тогда он взял десятитысячную банкноту, вложил ее мне в руку и сказал: «Возьми, так вы сможете по крайней мере схо­дить в кино».

— А ты?

— Я не хотела, но он заставил меня взять. Он пригро­зил, что, если я не возьму, он расскажет Тони, что мы любовники, и тогда я взяла.

— А потом он продолжал давать тебе деньги?

— Да.

— А давал он тебе более значительные суммы?

— Так как он знал, что мы с Тони собираемся поже­ниться и обзавестись домом, он заставил меня взять день­ги на мебель.

— И что стало с этой мебелью?

— Она стоит в доме у Тони, я ему ее оставила.

— А машина?

— Какая машина?

— Разве не Балестриери заплатил за машину, кото­рую купил Тони?

— А, да, за малолитражку. А кто тебе сказал?

— Вдова Балестриери.

— А, эта…

— Ты ее знаешь?

— Она приходила ко мне, требовала, чтобы я отдала ей деньги.

— И что ты ей сказала?

— Я сказала ей правду. Что ее муж заставлял меня брать деньги и что у меня ничего нет, потому что я все отдала Тони, как хотел ее муж.

— Сколько времени Балестриери давал тебе деньги?

— Почти два года.

— А как ты объясняла Тони, откуда берутся деньги?

— Я говорила, что у меня богатый дядя, который меня любит.

— А после того как Тони тебя бросил, Балестриери продолжал давать тебе деньги?

— Да, время от времени, если я просила.

— Но тому, другому, который появился после Тони, к которому ревновал Балестриери, ему ты тоже давала деньги?

— Этому деньги были не нужны. Он был сын про­мышленника.

— И он тоже тебя бросил?

— Нет, это я его бросила, потому что разлюбила.

— А кого ты полюбила?

— Тебя. Помнишь, мы встречались в коридоре, и я всегда на тебя смотрела? Вот тогда я его и бросила.

— Балестриери заметил, что ты в меня влюбилась?

— Нет.

— Ты никогда не говорила обо мне с Балестриери?

— Как-то раз. Он тебя не выносил.

— Что он обо мне говорил?

— Говорил, что ты выскочка.

— Выскочка?

— Да. И еще он ненавидел твою живопись. Говорил, что ты не умеешь рисовать.

Из этого разговора я вынес впечатление, что моя по­пытка доказать себе самому продажность Чечилии по­терпела полный провал. Чечилия не была продажной, во всяком случае ее личность в это понятие не укладыва­лась. Кроме того, мне стало ясно, что Балестриери пы­тался утвердить свое превосходство над Тони тем, что посредством Чечилии его содержал, так что саксофонист об этом даже не догадывался, а Чечилия, хотя и предоста­вила себя для этого психологического маневра, не знала о нем и в нем не участвовала. Иными словами, как и со мной, Чечилия и с Балестриери умела разграничивать мир денег и мир любви. Разумеется, мы с Балестриери могли утверждать, что давали ей деньги, но она всегда могла доказать, что не считает себя «оплаченной». Ну и, наконец, то, как вел я себя с Чечилией, все больше напо­минало поведение Балестриери, с той только разницей, что старый художник пошел дальше меня. Но зато моя мания была сильнее: ведь у него не было предшественника, который мог служить ему зеркалом, и естественно, что он не сумел остановиться. А у меня был он, который при каждом шаге предупреждал меня о том, чем я рискую, но, несмотря на это, я повторял все его ошибки, и мне даже как будто нравилось их повторять.

Чечилия между тем продолжала встречаться с Лу­чани каждый день, включая и те дни, когда виделась со мной, и таким образом ее неуловимость, то, о чем я давно подозревал, стала неопровержимым фактом, очевидным, как тавро, и отныне мне надлежало считаться с этим фак­том и как-то к нему приспосабливаться. Я чувствовал, что моя к ней любовь, порожденная невозможностью об­ладания, после долгих метаний между скукой и страда­нием приобрела вид болезни, состоящей из четырех по­следовательных фаз: попытка овладеть ею помимо сферы сексуальных отношений, провал этой попытки, потом яростная и ничего не дающая сексуальная фаза, снова провал и — опять все сначала. И все-таки единственным, с чем я так и не мог примириться, была именно неулови­мость Чечилии: я просто не в силах был делить с Лучани ее благосклонность. Помню, что, подобно Балестриери, который не ревновал ее к Тони Пройетти, потому что тешил себя мыслью, что это Тони она изменяет с ним, я пытался утешиться тем, что я знаю, что Чечилия спит с актером, а он не знает, что она спит со мной. Иными словами, по отношению к Лучани я пытался занять пози­цию, которую занимает любовник по отношению к ниче­го не подозревающему мужу: ведь любовники не ревнуют к мужьям именно потому, что «знать» в иных случаях значит «обладать», а «не знать» — «не обладать». Это было жалкое утешение, но оно давало мне возможность беско­нечно заниматься построениями типа: «Я знаю о Лучани, а Лучани обо мне не знает, следовательно, Чечилия не мне изменяет с ним, а ему со мной». Кроме того, как когда-то у Балестриери, тут были замешаны деньги: я давал ей деньги, а Лучани не только не давал, но тратил их вместе с нею, тратил мои деньги; и раз платил я, а не он, значит, опять-таки в каком-то смысле она изменяла ему со мной. Однако нельзя было исключить, что с Луча­ни она спала из любви, а со мной из-за денег, а значит, она изменяла мне с Лучани. С другой стороны, у меня было много случаев убедиться, что Чечилия не придавала деньгам никакого значения. Стало быть, деньги в наших отношениях приобретали чисто духовный характер, а раз актер их ей не давал, то это ему она изменяла со мной. И так далее, до бесконечности.