Герман Брох - Избранное

Конечно, нужно быть целиком во власти города и его архитектуры, чтобы в голову приходили подобные мысли. Но если это так и если такое приходит в голову, то эти мысли создают естественную атмосферу и их просто вообще не замечаешь. Для барышни, которая с детства жила здесь, замок по многим причинам был значителен и дорог. Правда, среди этих причин архитектурные играли самую малую роль. Поэтому она не знала, чем, собственно, была разочарована, когда наконец разглядела мужчину. Дело было не в том, что он шел вовсе не так медленно, как ей казалось, важнее было, что мужчина выглядел совсем не как придворный, а скорее как плебей. Для той, кто знает себе цену и направляется в церковь замка, для той, кто не перестает сожалеть, что старый замок великих герцогов вырвали из интимной тишины наследного частного владения и отдали во власть публичной музейной доступности, что в спальни, где столетиями происходило зачатие и рождение разветвленных поколений герцогских детей; теперь всякий может войти не только в грязных сапогах, но и с грязными мыслями, ну, скажем, о спрятанных в шкафах мерзких любовниках, — словом, для дамы, считающей тайны будуара одной из важнейших основ мировой истории, все-таки, мягко говоря, неприятно, когда ее собственное внимание вдруг сосредоточивается на человеке, который всем своим существом являет противоположность подобным жизненным воззрениям. Взгляд барышни, почти удивленный — и потому, что она не хотела в это поверить, но также и потому, что сохранила с детских лет привычку смотреть на мужчин вызывающе и испытующе, не подвергая себя при этом опасности, — взгляд ее прицепился к лицу идущего ей навстречу, устремился прямо в его глаза, защищенные очками, и это был вызывающий и все-таки пустой взгляд, который, едва встретившись со взглядом другого, тотчас же расплылся, растворился в пустоте, протек сквозь лицо, в даль, простиравшуюся за ним. Правда, барышня была озадачена отчасти нерешительным, отчасти властным, а в общем-то страдающим выражением лица этого обыкновенного мужчины и на миг опоздала скрыть взгляд в безликости, но наверстала упущенное, как только ее удивление натолкнулось на удивление другого: тут взгляд ее стал привычно безглазым, и она уже прошла мимо в панцире ледяного равнодушия — дама без сучка без задоринки, чуть ли не святая.

Теперь улица тянулась перед нею в самом деле совершенно пустынная, и это была какая-то безнадежная пустота. Конечно, не стоило преувеличивать: ведь, в конце концов, идти осталось недолго, и замковая площадь с церковью уже близко. Тем не менее безнадежность не исчезала, и она не умещалась в коротком отрезке дороги, который еще нужно было пройти, не умещалась даже и в этом летнем дне, она охватывала всю жизнь. Потому что если даже допустить, что вновь ей навстречу попадется кто-нибудь, идущий медленно или быстро неважно, — то ведь барышня едва ли теперь решится снова проявить интерес к этакому идущему ей навстречу и вновь испытать подобное разочарование. Это, конечно, не было зароком, хотя в душе девушки, взыскующей благопристойности, многое довольно быстро превращается в зарок, но, как бы то ни было, барышня, продолжая свой путь, совершенно внезапно испытала чувство преданности, хотя и не знала, чему, собственно, преданности. Происшествие вовсе еще не завершилось, и к тому же барышня чувствовала себя теперь совсем обделенной, потому что и собственный, внутренний, и общепринятый закон запрещал ей задерживаться взглядом на лице, на котором читалась готовность к ответу. В ситуации, в которой она оказалась, таилась не только глубокая несправедливость, но и настоящая опасность, ведь нет сомнения, что мужчина у нее за спиной теперь остановится, посмотрит ей вслед и затем последует за нею, а ей не дозволено обернуться и удостовериться в этом.

Барышня, привыкшая благодаря воспитанию и убеждениям стойко переживать героические ситуации, продолжала идти спокойным шагом; она не спасалась бегством, да это было бы и бесполезно, ведь незнакомец все равно догнал бы ее. Она прижимала псалтырь к телу не потому, что надеялась обрести особую силу от этого соприкосновения с богом, а потому, что давление на впадину под ложечкой придавало ей уверенности и умеряло трусливое беспокойство в этих частях тела. Но вот она совершенно отчетливо услышала, как мужчина сзади остановился; она спиной ощущала его взгляд, а немного погодя услышала также слегка прихрамывающие шаги, последовавшие за ней на некотором расстоянии. Она чуть было замедлила шаг, не только потому, что сегодня подъем давался ей труднее, чем обычно, но ей к тому же казалось, что надо заставить преследователя обогнать себя. А между тем она уже одолела уклон; линии цоколей и окон стали параллельными, и невдалеке улица вливалась в большой овал замковой площади, в центре которой конная статуя курфюрста словно готова была сорваться в стремительный галоп по улице, чему мешали только тяжелые железные цепи, протянувшиеся между каменными тумбами и окружавшие памятник меньшим овалом.

Как же он выглядел, этот человек? Уже немолодой, лет около пятидесяти. Наверняка даже не третьего сословия, почти пролетарий, а выражение лица все равно властное. Если бы Гитлер не уничтожил, слава богу, коммунистов, тот бы мог быть одним из них. Вид у него болезненный и наглый, он кажется педантичным в своих очках и со своими рыжеватыми усиками — или они седые? Что он здесь делает, около замка?

Слева на площадь ложилась тень замковой церкви, а тени обеих башен падали на статую. Справа же парадные ворота роскошного узора вели в сад замка; кованые створки были распахнуты и открывали взгляду освещенные солнцем прямые как стрела аллеи, причудливые скульптуры из песчаника и затейливые фонтаны. Бонна как раз вкатывала коляску в ворота; когда-то это было запрещено, потому что коляскам и их непристойному содержимому нечего было делать в мире придворного благочиния, и на минуту барышня забыла, что властители тоже плодились, поколение за поколением; кто вознесен над людьми, тот чужд человеческого, а чем ниже сословие, казалось барышне, тем пышнее разрастаются в нем безобразные половые инстинкты. Демократизация мира разрушила иерархию слоев, при которой чистое выше грязного; даже если это и не доходило до сознания барышни, то все же ей было ясно был бы в государстве порядок, даму не смели бы преследовать настойчивые шаги мужчины низшего сословия. Ведь когда-то перед замком стоял усиленный караул, и потому, словно под его защитой, барышня чувствовала себя здесь в большей безопасности: у входа, поджидая приезжих, которые пожелали бы увековечить себя вместе с конной статуей, расположился фотограф со своим накрытым черным платком аппаратом, и, хоть фотограф был лишь жалкой заменой усиленного военного караула, барышня чувствовала себя в безопасности. Она пересекла площадь по прямой и подошла к ступеням церкви, убежденная, что преследователь не посмеет обнаружить свои бесстыдные намерения публично на огромной площади и будет вынужден лишь взглядами преследовать ее с края площади. И в самом деле, шаги сзади смолкли, но, как и прежде, она не смела оглянуться и убедиться в этом: затылок болел от напряжения и стараний не обернуться, не принес облегчения и взгляд, вознесенный к небу, где пребывал бог и тянулись перистые облака; и все же этот взгляд был маленьким знаком благодарности за то, что опасность миновала.