Амин Маалуф - Самарканд

Первое время Низам был доволен: как же, он заполучил машину устрашения и похвалялся ею перед султаном Маликшахом, до тех пор скептически настроенным в отношении его идеи охватить агентурной сетью страну. Отец Маликшаха Алп-Арслан советовал сыну не прибегать к подобным методам управления. «Насадишь повсюду шпионов, — предупреждал он, — твои верные друзья их не испугаются, поскольку и так тебе преданы, а изменники будут начеку и станут подкупать информаторов, и так мало-помалу начнешь получать доносы на своих настоящих друзей, выгодные твоим недругам, а ведь слова, хороши они или плохи, что стрелы — выпустишь много, одна да попадет в цель, и сердце твое закроется для друзей, их место рядом с тобой займут изменники, что станется тогда с твоей властью?»

Чтобы султан перестал сомневаться в пользе такой службы для государства, потребовалось разоблачить отравительницу в его собственном гареме, и вот с тех пор Маликшах стал приближать к себе Хасана. Однако это сближение было не по душе Низаму. Хасан и Маликшах были молоды, им случалось посмеяться над старым визирем за его спиной, особенно по пятницам, когда устраивался щёлен — традиционный пир, задаваемый султаном приближенным.

Первая часть застолья обычно протекала весьма сдержанно. Место Низама было по правую руку от Маликшаха. Их окружали поэты. То тут, то там завязывались оживленные беседы: от сравнения клинков разных народов до толкования Аристотеля. Какое-то время султан с увлечением следил за ходом разговоров, но очень быстро под влиянием вина его внимание начинало рассеиваться. Визирь понимал: пора уходить. Самые почтенные из приглашенных следовали за ним. После этого в зале появлялись музыканты и танцовщицы, вино лилось рекой, и так до утра. Под аккомпанемент гудка [30] род скрипки. , лютни или тара певцы импровизировали на излюбленную тему: Низам Эль-Мульк. Неспособный обойтись без своего всесильного визиря, султан мстил ему, смеясь над ним. Достаточно было увидеть, как по-детски увлеченно хлопает он в ладоши, чтобы догадаться: однажды его «отцу» не поздоровится.

Хасан умел поддержать в султане любой росток неприязни по отношению к великому визирю. Чем Низам превосходит других умом, знаниями? Хасану этого и самому не занимать. Способностью защитить трон, империю? Хасан доказал свою компетентность и в этих вопросах. Верностью? В устах лжецов она всегда выглядит правдоподобнее.

Лучше всего у Хасана получалось играть на феноменальной жадности Маликшаха. Он то и дело доносил ему о тратах визиря, указывал на новое платье его самого и обновы его близких. Низам был привержен власти и всему, что ей сопутствует, Хасан любил лишь власть и умел быть аскетичным.

Когда Хасан почувствовал, что Маликшах поддался на его подковерные игры и созрел для того, чтобы нанести серому кардиналу удар, он затеял интригу. Дело происходило в субботу в тронном зале. Султан проснулся в полдень с головной болью. Настроение у него было хуже некуда, и весть о том, что шестьдесят тысяч золотых динар ушли на выплату жалованья охранникам визиря — армянам, его не улучшило. Узнал он об этом, разумеется, от людей Хасана. Низам стал терпеливо объяснять, что, дабы предупредить малейшее недовольство в войсках, нужно их кормить, и даже давать возможность накопить жирок, и что подавление бунта потребует в десять раз больших расходов. На что Маликшах стал возражать: если бросаться золотом, нечем будет платить жалованье, вот тогда и жди настоящих бунтов. Разве разумное правительство не должно откладывать на черный день?

Один из двенадцати сыновей Низама, присутствующий при разговоре, счел возможным вмешаться:

— Когда ислам делал свои первые шаги, халифа Омара обвиняли в том, что он тратит все золото, добытое в военных кампаниях, и тот спросил у хулителей: «Но ведь это золото досталось нам с благословения Всевышнего, не так ли? Если вы считаете, что Он не способен больше ничего нам дать, тогда не тратьте. Я же верю в безграничную щедрость Создателя и потому не оставляю в сундуке ни единой монеты, которую могу обратить на благо мусульман».

Но Маликшах не был намерен следовать примеру халифа Омара, поскольку в его мозгу укрепилась мысль, внушенная ему Хасаном. И потому повелел:

— Требую детального отчета о состоянии казны — о приходе и расходе. Когда я смогу его получить?

Низам выглядел подавленным.

— Я могу подготовить отчет, но потребуется время.

— Сколько времени, ходжа?

Он сказал не ата, а ходжа, что хотя и выглядело весьма уважительно, но в данных обстоятельствах больше походило на порицание, предшествующее немилости.

Совсем потерявшись, Низам стал объяснять:

— Нужно разослать по провинциям эмиссаров, сделать подсчеты. Империя огромная, раньше двух лет эту работу не осилить.

И тут с торжествующим видом вперед выступил Хасан.

— Если наш господин выделит мне средства и прикажет, чтобы все документы дивана были выданы мне на руки, обещаю представить ему полный отчет в сорокадневный срок.

Визирь хотел что-то сказать, но Маликшах уже встал и большими шагами направился к выходу.

— Прекрасно. Пусть Хасан расположится в диване. Весь секретариат будет к его услугам. Никто не войдет туда без его разрешения. А через сорок дней я приму решение, — бросил он напоследок.

Вся империя пришла в волнение, власть была парализована, в войсках началось брожение, заговорили о гражданской войне. По слухам, Низам роздал оружие жителям некоторых кварталов Исфахана. Торговцы стали придерживать товар. Ворота главных городских суков [31] торговых заведений, рынков. , в частности ювелирных лавок, стали закрываться сразу после полудня. Вокруг дивана было неспокойно. Великому визирю пришлось покинуть присутственное место, уступив его Хасану, но поскольку его личная резиденция прилегала к административному зданию — лишь небольшой сад отделял ее от штаба его соперника, — этот сад превратился в настоящую казарму — вооруженная до зубов личная охрана Низама дежурила там круглосуточно.

Однако хуже всех чувствовал себя Омар: желая поправить положение, он рвался что-то сделать, как-то примирить противников, погасить страсти. И хотя Низам не отказал ему от дома, он все равно не упускал случая упрекнуть его в медвежьей услуге. Хасан же вообще перестал показываться на люди, заперся в кабинете, полностью уйдя в составление отчета, и только ночью соглашался прилечь на огромном ковре, устилающем пол дивана, в окружении горстки преданных ему людей.

За три дня до роковой даты Хайям сделал попытку урегулировать ситуацию. Он отправился в диван и стал требовать, чтобы его пропустили к Хасану, однако его попросили прийти через час под тем предлогом, что сагиб-хабар держит совет с казначеями. Омар решил обождать на улице. И тут к нему подошел одетый во все красное евнух султана: