Хаим Граде - Безмужняя

— Умер? Откуда ты знаешь, что ребенок умер?

Мориц сказал о ребенке спьяну, в минуту возбуждения, надеясь окончательно сломить Мэрл. Теперь он видит, что сам все испортил. Она застегивает пояс на юбке, оправляет блузку. Страсть его от страшной злобы угасает, как тлеющее полено в воде; им овладевает холодная ярость.

— Чего же ты так всполошилась? Раввин таки твой любовник, но ребенка-то родила ему жена. Она, старуха его, и рассказала мне, что их ребенок умер.

— Ты снова был у раввина, — через силу произносит она, — и снова угрожал ему побоями?

— Мне только подуть на него, и его не станет! — Мориц тащится от кровати к столу, наполняет стакан сельтерской водой и ополаскивает пересохшее горло. — Я сегодня зашел к нему и сказал: «Слушайте, что вам говорят, агуна прислала за мной, мы собираемся пожениться, а на раввинов нам наплевать. Но мы не хотим иметь дела с этим бараном Калманом. Так что одно из двух: или вы перед всеми скажете, что агуне не нужен развод, или вы вынудите ее мужа, этого барана, дать ей развод немедленно».

— Но ты его не бил?

— Комедия с тобой! — смеется он презрительно и выпивает еще стакан воды. — Не бил я его и не угрожал ему побоями, а всего только натянул ему шляпу на нос, — скалит Мориц зубы, крайне довольный своей местью за неутоленное вожделение. — Ха-ха-ха, шляпа нахлобучилась, как ночной горшок, а раввин оттягивает ее кверху, глядит на меня, глядит и ни слова не произносит. Зато старуха его, видишь ли, как раз на меня и раскричалась. Ой, как она вопила! «Как вам не стыдно прикасаться к моему мужу, как не стыдно трогать раввина? — визжала она. — У нас ребенок умер, мой птенчик еще лежит и стынет в мертвецкой, а вы хотите бить моего мужа, — кричала она мне. — Берите свою распутную девку и делайте с ней, что хотите!» Иди знай, что у нее кто-то откинул копыта и что она зла на тебя, как кошка! Распутной девкой тебя назвала! — Мориц облизывает губы, а глаза его щурятся, как на солнце.

Мэрл стоит, опустив голову, у стола, там, где прежде сидел Мориц. «Ножницы лежат на швейной машине», — мелькает у нее мысль. Но она понимает, что, если подбежит к машине, он успеет отпрыгнуть. Она хватает за горлышко начатую бутылку водки и молниеносно бьет его по темени. Звенят разлетающиеся осколки, и водка, смешиваясь с кровью, хлещет по физиономии Мойшки-Цирюльника. Он валится с разбитой головой.

— По-мо-ги-те!

— Я хотела отомстить тебе за моего Ицика, а отомстила за раввина! — дико кричит Мэрл, бежит через комнату, хватает платок и бросается к двери. Крики и хрипение преследуют ее на лестнице:

— Спа-а-си-и-те! Спа-а-си-и-те!

— Не спасайте его! Не спасайте его! — кричит она изо всех сил и выбегает на улицу.

Мэрл бегом спускается по Зареченской, поворачивает на Поплавскую, перебегает мостик через Виленку, сдавленно крича в платок, покрывающий ее растрепанную голову: «Он больше не будет бить раввина! Он больше не будет говорить раввинше, что я была любовницей ее мужа. Он лежит с пробитым черепом. Так ему и надо!»

Она останавливается у большого двора с двумя высокими домами, оглядывает одно из окон и бежит дальше, как подстреленная. Во дворе стоят дешевые муниципальные дома, где живет ее сестра Гута с дочерьми. Если она там спрячется, ее тут же схватят. Господь небесный! Только бы ее не нашли до того, как она покончит с собой. Она ведь заранее знала, что другого выхода нет. Смерть будет для нее избавлением, истинным избавлением.

Мэрл снова останавливается у дороги, идущей вверх сквозь рощу. Там, за дорогой, долгие годы жила она со своей семьей в их собственном домике; теперь там живет сестра со своим мужем, другом Морица. Если зять узнает о том, что она сделала, он первым побежит звать полицию. Мэрл сворачивает в сторону, в глубь рощи.

Ее туфли на высоких каблуках кособочатся, выворачивают ступни, чулки быстро промокают. Мэрл хочет взобраться на пригорок и скользит вниз, хватается обеими руками за куст и ползет на четвереньках. Наконец она прячется под густой сосной, куда снег еще не прорвался сквозь густые ветви и где земля еще липкая, желтовато-зеленая. Мэрл чувствует боль в затылке. Стучит и звенит в висках, словно в ушах застрял звук разлетевшихся осколков бутылки, которой она ударила Морица по голове. Она опускается на выступающее сплетение толстых корней, похожее на клубок мертвых змей.

Постепенно звон в висках затихает, и ее напряженные нервы успокаиваются, как отзвучавшие струны. Она протягивает руку, ловит кристаллики снега и смотрит, как они тают на ладони. Ветер, словно обнаружив, что остается еще непобеленный уголок, принимается наискось гнать колючий снег ей в лицо. Ее брови и ресницы покрываются льдинками-бриллиантами, перед глазами мелькают белые пятнышки, и она радуется, как ребенок: снежные звездочки, снежные звездочки! Ветви над ней не выдерживают тяжести снега, и на ее плечи падают белые пласты. Снежные облака, растрепанные, как клубки белых ниток, покрывают землю; покрывают последний куст светло-зеленого орешника и деревце с остатками желтых листьев на ветках. Все вокруг белеет и погружается в кладбищенскую тишину.

Мэрл чувствует, что устала, ослабела; белье прилипло к телу, и она стынет в неподвижности, как ее мать, застывшая в своих отеках. Так проходит некоторое время, а затем отдохнувшие нервы ее вновь напрягаются. Освеженная, с пробудившимися чувствами, она снова в состоянии страдать. Ее обступают молчание, одиночество и пустынность зимней безлюдной округи.

Мэрл напугана своим поступком, но не испытывает ни сожаления, ни жалости к нему, этому выродку. Мойшка-Цирюльник натянул шляпу на глаза раввина, на эти добрые печальные глаза, а раввин смотрел на него, смотрел и молчал! Если бы у него, этого хладнокровного шантажиста, было десять голов с жидкими рыжими волосами, она расшибла бы все десять! Своей жизни ей не жаль, обидно только, что в ней было так мало радости. Если уж говорят, что она была любовницей раввина, следовало быть ею. Она знает, что он скорее бы умер, чем прикоснулся к ней. За что же раввинша назвала ее беспутной девкой? Но на раввиншу она зла не держит, виноват Мойшка-Цирюльник! Она не сердится и на раввина из двора Шлоймы Киссина, у которого жена и единственная дочь в сумасшедшем доме. Она не сердится даже на свою сестру Голду, толкавшую ее в объятия Цирюльника. Голда хотела спасти себя, хотела, чтобы Мориц не разлучил ее с мужем.

Она видит, как с дерева спускается белка. Зверек движется головой вниз и устремляет на Мэрл глазки, полные страха и удивления. «Бедняжка, ты голодна!» — протягивает Мэрл руки к белке. Зверек, впившись коготками в кору, недолго глядит на нее и поспешно бежит обратно вверх по стволу, пока пушистый хвост не исчезает в вышине среди ветвей.