Наталья Арбузова - Продолжение следует

- чтобы акт дарения был объявлен недействительным по причине прекращения действия доверенности в связи со смертью Георгия (тут волну должен погнать Андрей Зарубин);

- чтоб развод успел состояться до того, как всплывет завещанье, в условиях отсутствия у Надьки недвижимости;

- чтоб сама Надька ничего не выкинула сверх нашего ожиданья и разумения… с нее станется.

Понимаете, опасная игра с дарственной была единственным средством заставить Евгению раскрутить дело о разводе. Надька сама, без Евгении, на это не решилась бы. Играем дальше. Пошла телега за подписью Андрея Георгиевича Зарубина в комитет по пресечению противозаконных операций с недвижимостью, или как он там называется. Не из Канады пошла, с проспекта Мира. Андрей уже прилетел в Москву, и вроде бы завещанье у него, у Андрея, на руках. Кинет он нас или не кинет, сын коммуниста? Но лучше уж ему, чем Евгении.

52. Заколебали, блин

Я придвинула стол к двери и нагородила на него оба стула, как делали бывало мы в школе, когда хотели сорвать урок. Евгения за стеной летает под потолком, точно панночка в гробу. Задевает глухо постукивающие висюльки дешевой люстры. Я всё пытаюсь ей сказать: это МОЯ квартира, не Ваша. Но из груди вырывается лишь слабый писк, как у полупридушенной мышки. И хорошо, что я не высказалась. Через сутки обнаружилось, что квартира и не моя и не ее – Андрея Зарубина. Собираю вещички. Их немного. И наконец-то еду к матери в Нахабино. Мобильник отключила, чтоб Стас меня больше не доставал.

Только вошла – мать с порога подает мне распечатанный конверт. Прочти, Надя, тут не по-нашему. (Это официальное уведомленье о наличии завещанья на мое имя скончавшегося Георгия Николаича Зарубина. Дата смерти какая-то не такая.) Мам, мне на работу нужно. Поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Во чумовая, Надька! Уже в электричке дочитываю письмо до конца. В нем речь идет всё о той же злополучной хрущевке с купавенским довеском. И я отправляюсь выгонять лису из моей лубяной избушки.

53. Не тут-то было

Летела как на крыльях. Холодный май дул мне в спину. Да, каюсь, я хотела иметь свой скворечник. Без мамки, без ее козла Толика. Без папочки с его полуграмотной Венерой Милосской. Без ни души. И не какую-нибудь квартиру с неопределенным артиклем, а именно эту, полную книг, дисков, картин и хороших человеческих воспоминаний. Не о Максиме, нет – о Георгине. Хочу туда, в тот период жизни. Хочу, хочу. Лечу.

Прилетела. Ключа у меня не было. Я его оставила на видном месте для Андрея Зарубина. Мне открыла Евгения – давно не видались! Показываю ей с порога полученное извещенье. По-английски она знает не хуже моего. Скорее даже лучше. Знаешь, мы развод приостановили (врет, еще не приостановили, но приостановят, уж это точно) по причине твоего болезненного психического состоянья. У тебя мания преследования (не без основанья). Пока я должна остаться здесь, чтобы ходить за тобой. (Как верно здравый смысл народа значенье слов определил. Недаром, видно, от «ухода» он вывел слово «уходил». Такая хошь кого уходит И смотрит на меня своим новым потусторонним взглядом. Невозможно вынести.)

Я почувствовала себя как птица, стукнувшаяся на лету грудью о каменную стену. И стала молча сымать куртку. Раскрылетилась, взмахнула рукавом аки Василиса Премудрая – и под прикрытьем полы отперла дверь. Через мгновенье Евгения уж вынула ключ из замочной скважины, убрала в карман. Не заметила! Мы обе в сказке. Я крошечка Хаврошечка, она баба Яга. А карман у нее, должно быть, бездонный.

54. Вечная беглянка

Ихний новый замок без ключа и не открывался и не закрывался. Я сбежала ночью, оставив дверь незапертой. Авось Евгению черти не утащат. Метро уже (или еще) не работало. Я нарочно шла пешком – до станции Фили – на случай погони. Долго ли коротко ли доехала до Инны. Ее полуночник сын как раз вертался домой – мы столкнулись носом к носу. Бессонная обо всех печальница Инна встретила с одинаковой кротостью его и меня. Я повалилась на пустующий диванчик Инниного блудного мужа и безо всяких объяснений провалилась в сон. Мне снился зеленый шум. Северный рай, не густо населенный, не запакощенный, никому кроме нас не нужный. Холодный ветер, поздняя пасха, пыльца на воде от неказисто цветущей ольхи. Радость всепрощенья и любви ко всему сущему.

С тем и проснулась. Дениска дрых, Инны не было. Белый день, надо что-то предпринимать. Звоню Стасу – он в Питере. Скорей отключаюсь, пока все деньги не вылетели. Стас сам перезвонил мне. Его позвали реставрировать Тинторетто! такая удача! Сбивчиво объясняю, что к чему. Стас велит мне самой идти в психдиспансер, опередить «их», доказывать, что я не верблюд. Только прежде посоветоваться с Инной. Как-никак она без пяти минут психолог. Продиктует мне, что говорить и о чем промолчать.

55. За просто так

Стас сказал: возьми денег - на всякий пожарный. И паспорт. Извещенье о наследстве. Свой экземпляр брачного контракта. Хорошо, что все документы я вместе с вещами забрала оттуда, с Сеславинской. Говори правду и только правду. Не всю: без мистики. Чувствуешь: не помогает – сунь деньги, изловчись. Сестра увидит – не беда, дело такое. Инна к словам Стаса ничего путного добавить не придумала, но нашла в сети с грехом пополам адрес психдиспансера – у черта на рогах, в Красногорске.

В регистратуре я наврала, как Стас велел, что мне, дурочке, надобно разрешенье на охотничье ружье. А им что. Хоть на установку «град». Фамилия моей врачихи была Полигушко. Небось «из» Украины. С четырех часов она. Нервничая, я всегда хочу есть. Рядом с диспансером сиротливого вида фабричка. Захожу в обшарпанную столовку. Не всё тебе Кипр и шведский стол. Один раз повидала – уже о себе возомнила. Обеденный перерыв кончился. И вообще у нас не за деньги, а по талонам. Вон, если хотите, нетронутое стоит. Творожная запеканка и три куска масла. Я всё слопала. Денег они с меня не взяли. Своя, на лбу написано. Психи уже сидят ждут Полиушку. Такие затюканные. Я без очереди пролезла – никто головы не поднял. У Полигушки обыкновенное человеческое лицо. Смотрит на меня без ихней профессиональной ненависти. Помню, когда еще жив был Виталик Синяев, лежал в институте Сербского, я его навещала. Тот еще был медицинский коллективчик. Советская карательная психиатрия. Состарились, но не смягчились. Квалифицируют инакомыслие как болезнь. Сую Полигушке паспорт. Ваша я? – Ну, вроде. По прописке да, а там посмотрим. У нас какое нынче число? - Двадцать третье мая две тыщи одиннадцатого года, понедельник. У меня только мать алкоголичка, а я здорова. (Показываю ей красный диплом филологического факультета МГУ. Хотела было прочесть ей из Тараса Шевченка, но вовремя остановилась. Стас предупреждал: не болтай лишнего. Только по делу. А я и так наговорила с три короба. Про смену имени молчи, Стас учил. Никаких ведьм, ровно их на свете нет. А то не видать тебе справки как своих ушей. Сколько денег Стас потратил на телефонные инструкции! Репетировал со мной – как Тинторетто реставрировал.) – Так вам чего, девушка? – Я там им сказала, что разрешенье на охотничье ружье. Но это всё фигня. Всё гораздо сложней.