Борис Рохлин - У стен Малапаги

И всё вокруг меня движется, соразмеряя своё движение с медленным вращением Земли, небес и биением собственного сердца, мой же пульс бьется учащенно в ожидании долгожданной встречи. Ах, мышки-полёвки! Что может быть прекраснее и, добавлю, вкуснее вас!

Таинственная всё-таки пора — эта самая юность, начало жизни. Вероятно, от того, что она много обещает, слишком много, даже не предполагая что-либо исполнить. И обещанное сбывается разве лишь в сновидениях…

Помню, дорогой друг, довольно продолжительный период, отданный чтению. У тебя был довольно странный вкус, вероятно, отражавший сумбур, царивший в твоей юной голове.

Наш хозяин был очень удивлен, я бы сказал, потрясен, открыв однажды, что ты читаешь «Философско-экономические рукописи» Маркса, этого многодетного бородача, вошедшего в историю своей знаменитой, а точнее, циничной фразой: «Насилие — повивальная бабка истории».

Кстати, драгоценный друг, этот, следует отдать должное, не совсем заурядный бородач довольно остроумно, как мне кажется, определил и твое увлечение, назвав его первым великим разделением труда, хотя мою хозяйку, похоже, оно не устраивает. По-видимому, она недовольна его излишней абстрактностью. Женщины вообще чужды общим понятиям, их привлекают частности.

Судя по количеству девочек, произведённых им на свет, этот труд был ему не чужд. Кроме того, следует отметить, что это свидетельствует об отсутствии неразрешимого противоречия между общим и частным. Диалектика, дорогой Шарон, здесь уж ничего не поделаешь.

Но голый материализм тебе быстро надоел. И ты принялся за Монтеня. Потом набросился на древних китайцев, особенно на Пу Сун Лина, ставшего на долгие годы твоим любимым автором.

Бедный Ляо Чжай! Ты вживался в его фантастический мир с таким рвением, что от прекрасного фолианта в твёрдом переплете и супере, с иллюстрациями древних китайских художников, всяческими виньетками и заставками, — причём том, что большая редкость для нынешнего вульгарного и циничного книгоиздательского дела, этот том, это произведение искусства, помещался в футляре, но ничто не спасло Ляо Чжая от твоей непомерной страсти к изящной словесности, — да, увы, от прекрасного фолианта в твёрдом переплете и супере мало что осталось…

Ты был жестоко, я бы даже сказал, бесчеловечно наказан. На целых полгода ты был отлучён от книг и твоих любимых литературных занятий. Вероятно, именно поэтому так и не увидела свет задуманная тобою монография о Пу Сун Лине и его влиянии на немецких романтиков. Но зато на всю жизнь ты запомнил, что с книгами надо обращаться аккуратно.

Дорогой друг, прости. Возможно, я некстати говорю всё это. И эти неуместные воспоминания могут тебя огорчить. Но знай, что их вызвала одна любовь к тебе.

Мне сейчас грустно — не скрою — очень и очень грустно. Я пребываю в полном одиночестве. Заброшенность — вот подходящее слово для определения моего состояния. Она абсолютна, не осталось ничего, даже краешка души, незатронутого этим чувством. Всё поражено им. Отчасти этому способствует и обстановка.

С некоторых пор я живу в доме, больше похожем ка тюрьму и одновременно на лечебницу для душевнобольных. В этом доме закрыто всё — от входных дверей до форточек. Окна не только закрыты, но и занавешены плотными шторами. И это ещё не всё: снаружи на окнах решётки, двери двойные и тоже с решёткой. Я уж не говорю о замках, запорах, задвижках, щеколдах, цепочках… Это не дом, это склад металлолома.

Ты спросишь, почему? Ты скажешь, раньше никогда этого не было. Да, ты будешь прав. Раньше не было, а сейчас есть.

Почему, зачем? Во-первых, потому, что это люди. Они могут только одно — причинять друг другу зло. Это у них называется — быть свободным. «Человек свободен», — любят повторять они. У нас есть правила поведения, от которых мы не можем отступить. У них их нет. Нами движет инстинкт, который ограничен в своих потребностях. Людьми — интерес, не знающий предела и неспособный остановиться хотя бы ради самосохранения. Во-вторых, они живут в безумном, безумном, безумном мире, который они сами создали и который их устраивает.

Что же касается моих хозяев, то отвечу, не вдаваясь в подробности, да я их и не знаю, и не очень понимаю, что делают, чем занимаются мои хозяева. Я отвечу тебе одним словом — страх. Ими движет одно чувство — страх, страх перед всеми и вся, будь то вор, милиционер, сосед, знакомый, друг или родственник, в общем, перед всем миром.

Впрочем, ими движет ещё одно чувство, не совсем мне понятное. Они всё время, днём и ночью, что-то привозят, увозят, продают, покупают. По ночам считают, считают, как я понимаю, деньги. Это, скажу тебе, странная форма существования. Они живут напряжённо, взвинченно, яростно. У них явно что-то получается, следовательно, они должны радоваться, быть весёлыми, доброжелательными, ласковыми, наконец. Ничего этого нет. Дня, поверь мне, дорогой Шарон, не проходит без срыва, причём вдруг, без всякого видимого повода, срываются оба. Мужчина и женщина оказываются совершенно одинаковыми. Мне кажется, они ненавидят друг друга.

А обо мне и говорить нечего. Они забыли про моё существование. Сунут еду — и дело с концом. Это так гадко, дорогой друг. Иногда на меня наваливается — и вот-вот раздавит, размозжит — нечто, очень похожее на безумие, от их скудости и убожества. Ещё немного — и я брошусь на них. С трудом, но я сдерживаюсь, ухожу, прячусь, только бы не видеть, не слышать их дурных, фальшивых голосов. Они, со своей стороны, чувствуют эти мои настроения, не понимают и боятся.

Раньше, ты ведь знаешь, они любили со мной разговаривать. Они называли меня философом, Конфуцием, — не скрою, дорогой мой, мне это льстило, — они всегда спрашивали, чем я занимался в их отсутствие, а если я спал, то просили рассказать о снах, которые я видел. Они брали меня на руки и чесали за ухом. Ах, какое это блаженство! Ты и сам знаешь, как это приятно. Тепло от ушей распространяется по всему телу, хочется зажмуриться и никогда не открывать глаз, чтобы удовольствие длилось вечно.

Господи, о чём это я? Прости, маленькая слабость.

Я знаю, что они до конца жизни будут помнить меня. И чувство вины никогда не оставит их. Дорогой, временами мне снится один и тот же сон. Я вижу свою хозяйку, только её, она плачет, а в её зрачках я вижу мёртвое отражение самого себя. Я всякий раз просыпаюсь. И, поверь, дорогой мой Шарон, просыпаюсь от жалости к ней.

Да, что бы я ни говорил, а жалко, мне жалко их обоих. В конце концов отсутствие общения говорит об отсутствии сродства душ, отсутствии симпатии, магии сердца, позволяющей общаться и на расстоянии, и, возможно, после смерти…

Вот написал эти слова и понимаю, что пишу тебе всё не о том. Что-то хочется сказать, выразить, высказаться… Думаю, это моё последнее письмо тебе. А выходят, как нарочно, или пустяки, или брюзжание, или жалобы. Может, и прав Гоголь, скучно на этом свете, господа, так скучно, что и перед смертью одна ерунда в голове.