Борис Рохлин - У стен Малапаги

Знаю, сегодня живёшь. Завтра отошёл в мир иной. И нет. След затерялся, простыл. Не отыскать и с гончими. Поэтому не тороплю. Наблюдаю издали и со стороны. Утром подставила кулак под нос и спросила, чем пахнет. Сказал, смертью и поцеловал руку. Покорно. Я и всегда смирный. Смирился, но не горжусь. Унижение паче гордости. Знаю. Но в обыденной не использую. Таково правило. Сам установил.

Всухомять жить не просто, но сохраняет перспективу. Под парусами, на вёслах. Наконец только тень. И гребёт. В царстве тишины и безопасность гарантирована. Гротеск, конечно. Но приятно. Сам не выдумываю, Приходит, высказываюсь про себя. Нет посещения, пребываю в молчании. Как только, так сразу. В голову не беру и не складываю там на будущее. Оно сомнительно, и лишняя тяжесть ни к чему. Но память на всякий случай сохраняю. Помню Сучье Вымя и много ещё. Ничего не выдумываю, не умею. Жизнь подскажет, в какую двигать. Конечно, не в ту.

«Секиры, — говорит, — на тебя нет. Отсекнуть бы и успокоиться».

Усекновение главы. Всё знает. Уважаю, не без трепета. Жизнь любимой устроил. Не жизнь. Так. Все давно в процветании, по уши и с головой. А моя! Сочувствую. Готов присоединиться. Вместе веселее через Ахеронт или Стикс. Мало ли что. Взаимопомощь гарантирована. Всегда возможны неожиданности. Всё не учтёшь.

Заблуждения сердца и ума довели. Демокрит смеялся, Гераклит плакал, Евгений опохмелялся. Корвалолом. Сучье Вымя любил. Любил пейзанок. Дивные грации сельской местности. Без намёка на городскую цивилизацию. Простые, как стручок гороха. Похищение Европы, радости там- и самиздата, речи Леонида Ильича и структурализм в городе Тарту. Стукачи, обкомовские мальчики на крыше «Европейской» и порнографический рассказ. Выиграл конкурс, занял первое место. И приз. Был. Бутылка водки, без закуски. Город Пушкин, Пролетарская улица, дом номер. Женитьба Фигаро и Странствия Вильгельма. Странствия заканчиваются и начинается жизнь. Лучше б без неё обойтись. Задержаться где-нибудь на полпути. Но законы жанра требуют продолжения.

За окном собака лает по-зимнему. Закат догорел и обуглился. Стало темно и ветренно. Моя сказала: «Плюнуть некуда от твоих мыслей, мыслитель».

Однажды раздаётся звонок. Был удивлён и озаботился. Кто? Давно не было. Некому и не о чем разговаривать. Но трубку поднимаю, раз звонит. Незнакомый и мужской. Вызывает в Комитет безопасности. Никогда не был и взволнован чрезвычайно. Но вдруг осмелел, в голове повернулось и ставлю вопрос, какая надобность во мне, никчемном, и что такое могло случиться. Слукавил и ответа не дал. Мол, только придите, и всё разъясним. К взаимному удовольствию. Ишь ты, к взаимному. Ясно, утаивает. Но возражать остерёгся и дал согласие на прибытие в назначенное. Стал думать. Трубку повесил и думать. Как там у них и зачем понадобился столь неотложно. Ответ не поступил и отказался. Приду, узнаю. Сам не заметил, как произвёл уклон в ненужную. Вот теперь. Надеюсь, вывих исправят. Безболезненно и с применением анестезии. Очень хорошо.

Собирайся, — говорю, чтоб без опоздания и прибыть к месту назначения: город Ленинград, проспект Литейный, Дом Большой. Успокоился и гладить галстук, брюки, обувь кремом. Чтобы в форме и произвести впечатление. Спокоен, незаинтересован, не виноват ни в чём. И вообще ошиблись номером и фамилией. Мало ли есть похожих. У меня простая. У каждого второго такая. Человек достойный и в нужном русле. Мыслей никаких, не выдумывает и не подвержен. Чуждым влияниям и прочее. Успокоился. Приду и расскажут, зачем и что натворил. Выяснится, что не я, расстанемся друзьями.

Понимал, люди занятые и зря не будут. Значит, что-то есть. Но что? Не догадывался. Моя сразу определила, кто. По лицу. Опало и цвет другой.

— Допрыгался, — говорит, — ладно, чего не бывает. Пошли вместе, провожу.

Отказался. И наотрез. Только этого не хватало.

— Сиди дома и жди. Скоро буду. Ошибка коммутатора и телефонной станции.

Не ответила. Согласилась молча.

Мог бы на трамвае. Но живу недалеко. Решил пешком. Чтобы подготовиться. Всё-таки впервые и нет привычки. Через мост, по набережной имени, снова мост, уже Литейный, проспект того же имени. И здание. Большое и красивое. Конструктивизм. Архитекторы — народ талантливый. Но тут постарались особенно.

Уже ждали. И разговор состоялся. Оказалось, речь о тайном обществе и изменении строя изнутри. Мирными средствами. Сообщил, что фантазия и не в курсе. Были не в восторге, но приняли как данность. Проявили интерес к Фёдору Михайловичу и Петеньке Верховенскому. Не уловил связи. Но поведал, что вещь удивительная и люблю. Согласились. Как-то кисло и с грустью. Подпишитесь, — говорят, — под сказанным. Прочтите, правильна ли запись. Всё верно. Подписал и проводили до выхода, чтоб не заблудился. Здание большое и легко перепутать. Милые люди и никаких претензий.

Живу прошедшим и вспоминаю. Иногда прикасаюсь к тайне, но робко и невнятно. На ощупь и вслепую. Паутина земли. Предполагал прямой путь и светлое будущее. Выяснилось, живёшь одноразово и запасной нет. Ни жизни, ни страны обетованной.

Витенька был народником, народовольцем шестидесятых. Век прошёл, вместе с ним юность. Витеньки не стало. Любил поэзию. Домашняя библиотека и вся в стихах.

Собрал мировую. Сплошь лирика. Погорел на любви к народу. Страсть безответная и без отклика. Народ тянется к вождям. Вожделеет порки и руководства поступками. Хочет любить недосягаемое в виде начальника. Неважно где: на небесах, на трибуне или в президиуме.

Витенька был худеньким, в очках и предполагал взаимность. Основание? Хотел лучше для. Народ не понял и отверг. Дополнительно был не в курсе и не догадывался о существовании. Очкарик-идеалист, — к тому же при шляпе и галстуке, — был чужд.

Волнения ареста, исключения, — партиец с пятилетним стажем, — увольнения, — учитель средней, язык, литература русские, — привели к преждевременной. Сидел незадолго. Ни о чём не жалел и был доволен развязкой. Позавидуешь поневоле. Стойкости и идеализму интеллигента. Любовь без взаимности, а он своё гнёт. И мировую о любви было жалко. Называлась сокровища лирической поэзии: Тао Юань-Мин, Ду Фу, Вийон, Рильке и Гёте с Шиллером. Много чего ещё.

Большой Грустный жив. Обезножел только. Нельзя сказать, совсем. Конечности остались, но отказались исполнять функцию. Подвержен принять на грудь и поговорить о гениальном. Как и прежде, предпочитает коньяк с шампанским. Верность, достойная уважения. Теперь на дому. До распивочной не дойти, стала недосягаема. Звонил, говорили. Обещал, буду. Когда, не уточнял. Сам не знаю.

Вода к каналах и Неве потемнела и поднимается. Ожидают наводнения. Осенняя пора, о ней свежо воспоминание. Бедный Евгений. Любимый город. Поизносился за последнее время. Английские моряки, первый визит. Бегут, удерживая обеими бескозырки. От ветра. Бегут на свои корабли: эсминец, тральщик, сторожевой. Искал любимую, Мост Лейтенанта Шмидта уже под водой. Пройти можно. Вода по щиколотку. Её нигде нет. Люки открыты, и вода, как в воронку, с рёвом и страстью устремляется в них. Чмокает и чавкает. Рядом с каждым дворник и предупреждает. Чтоб прохожие не улетели, унесённые водоворотом.