Колин Макиннес - Абсолютные новички

— Ты прав, — ответил я.

Рон осмотрел меня из-под своих Гилберт Хардинговских очков.

— Ты так говоришь, — воскликнул он, — но серьезно ли ты так считаешь?

— Ну да, конечно. Я считаю, что ты прав.

— Я прав?

— Ну да, ты. Я хочу сказать, что существует первоначальная музыка, не так ли, и временная музыка, вскормленная на ней, но приходящая и уходящая.

— Так и есть!

— В Англии большинство из того, что ты слышишь, временно. Не очень много первоначального.

— Вот видишь!

— И это относится как к вам, пуританам баллад и блюзов, так и к джазовым котам.

Это не прошло.

— Наше искусство настоящее, — сказал Рон Тодд.

— Оно было таким, — сказал я ему, — но вы недостаточно сочиняете своих собственных песен. Песни про время, я имею в виду, про нас и про данный момент. Большинство ваших вещей — про древнюю Англию, или про современную Америку, или странные песни меньшинства из убогого захолустья. Но где же наша сказочка? Вы не особенно стараетесь — не больше, чем Дикки Ходфоддер.

— Что за сравнение! — воскликнул Рон с отвращением.

Но я понял, что нарушаю одно из своих золотых правил — не спорить с марксистами, потому что они знают. И они не только знают, они не в ответе — что является полной противоположностью тому, что они о себе думают. Я хочу сказать, что это то, чем они являются, если я правильно понял. Вы в истории, да, потому что вы расцветаете там и сям, но вы также вне ее, потому что вы живете в марксистском будущем. Так что когда вы смотрите вокруг и видите сотни ужасов, не только в музыке, вы не в ответе за них, потому что вы уже вне их, в царстве К. Маркса. Но что касается меня, я должен сказать, что чувствую ответственность за весь тот ужас, что я вижу вокруг себя, особенно за тот, что в Англии, а также я в ответе за те некоторые милые вещи, что мне нравятся.

Но пока я размышлял над этим, мои глаза, блуждавшие по помещению, наткнулись на члена комиссии, я говорил о нем. Он, не заинтересованный выступлением команды, читал вечернюю газету, и я не виню его за это, просто мне попался на глаза заголовок. Я сказал «Извините», взял у него эту газету, увидел фотографию Хенли и Сюз, и выбежал по ступенькам на улицу. Честно говоря, я не знаю, что случилось дальше, потому что следующее мое четкое воспоминание было таким — я гнал по магистрали на своей Веспе, на протяжении миль и миль, неизвестно куда, пока не кончился бензин, и она не остановилась, и я не оказался черт знает где.

Так что я слез со своей машины, на которую мне было теперь наплевать, сел на краю дороги и смотрел на мелькающие мимо огни автомобилей. Я думал о несчастном случае — правда, думал, — но недолго, потому что я не хотел быть стертым с лица земли каким-нибудь пропитанным джином водителем, возвращавшимся к себе на окраину в свою кровать. Я думал о том, чтобы уехать из страны, или притащить какую-нибудь девку в отдел регистрации браков и жениться самому, — честно говоря, я думал о чем угодно, кроме Сюз, потому что это было бы слишком болезненно в данный момент, хотя я бился в агонии лишь бы не думать о ней. А не думать о ней было практически невозможно: потому что даже когда я не думал о ней, я чувствовал из-за этого боль — настоящие муки. И в этот момент оказалось, что край, где я сидел, был вовсе не краем, а кучей металла, и вся эта чертова штука развалилась, и я скатился, упав на свою Веспу и перевернув ее.

Остановилась машина, за десять футов от меня, и голос внутри нее спросил:

— Ты в порядке?

— Нет! — проорал я в ответ.

— Тебе больно?

— Да! — крикнул я.

Раздался хлопок двери, звук шагов, но я ничего не видел, и чувак, чьи ноги подошли ко мне, спросил:

— Ты пил?

— Я никогда не пью.

— О.

Кот подошел ближе.

— Тогда в чем дело?

На это я ответил истерическим криком, и завизжал, хохоча, словно маньяк.

— Ты пил, — с неодобрением сказал кот.

— Ну, вы тоже пили.

— Честно говоря, ты прав, я пил.

Чувак поднял мою Веспу, потряс ее и сказал:

— У тебя кончилось горючее, вот в чем твоя проблема. В этой игрушке нет горючего.

— У меня кончилось горючее, это точно.

— Ну, тогда все просто. Я отолью тебе немного.

— Правда? — спросил я, наконец-то проявив интерес.

— Я же сказал, что так и сделаю.

Он прислонил мою Веспу к капоту машины, покопался в бумажнике, выловил трубку и дал ее мне.

— Будет лучше, если это сделаешь ты, — сказал чувак. — Я достаточно проглотил крепких жидкостей за этот вечер.

Так что я набрал несколько раз полный рот этой жидкости и выплюнул, и эта чертова штука на самом деле заработала, как и было сказано, и мы слушали, как горючее журчит внутри Веспы.

— Только что я кое-что понял, — сказал кот.

— Неужели?

— У меня у самого остался где-то галлон. Мы же не хотим высасывать все это обратно, не так ли?

— Нет, — сказал я, быстро заламывая трубку, чтобы жидкость перестала литься.

— Кажется, этого тебе хватит, чтобы вернуться назад к цивилизации.

— Спасибо. Где цивилизация? — спросил я.

— Ты не знаешь, где ты находишься?

— Ни малейшего представления.

Кот издал звук «тц-тц»

— Тебе действительно пора завязывать, — сказал он. — Просто развернись, проедешь полмили и попадешь на главную дорогу в Лондон. Я полагаю, тебе нужен Лондон?

Я отдал трубку.

— Мне нужен весь чертов город, — сказал я, — и все, что там имеется.

— Добро пожаловать, — сказал этот благодетель. — Я сам из Эйлсбери.

Мы пожали друг другу руки, похлопали друг друга по спине, и я проводил его взглядом, потом сел на свою Веспу и развернулся. Очень скоро я достиг бензоколонки, нормально заправился, выпил чашечку в ночном кафе для водителей и продолжил свое путешествие в столицу, словно Р. Виттингтон. И я говорил себе, пока мчался «ну, что же — прощай, счастливая юность: с этой минуты я буду крепким, крепким орешком, и если она думает, что может меня ранить, она здорово ошибается, черт побери. А что касается выставки, я все равно продолжу заниматься ей, сделаю немного бабок и поймаю ее, когда она упадет, а она упадет, это несомненно — и тогда мы посмотрим».

Скоро я прибыл в знакомые кварталы, и оказалось, что я еду в Пимлико, потому что — придется это признать — я хотел, чтобы случилось чудо, и моя противная старая Мама усвоила, что случилось с ее вторым ребенком и, может, предложила или сделала что-нибудь, или просто сказала что-либо обо всем этом. Я достиг района и медленно поехал по улице и, естественно, в ее подвале горел свет, так что я припарковался, аккуратно спустился вниз и глянул в окно, где, как и ожидалось, она распивала что-то с постояльцем. Папаша, возможно, и был прав насчет киприотов, но мне показалось, что это все тот же мальтийский здоровяк. И честно говоря, хоть я и хотел побеседовать с Мамашей — я хочу сказать, что даже чувствовал себя обязанным дать ей такую возможность — я не мог представить себе, как я открою эту тему, когда поблизости мальтиец, хоть я и был уверен, что она освободилась бы от него. Поэтому я поднялся по ступенькам и направился домой, посмотреть, быть может, Большая Джилл уже вернулась.