Алмат Малатов - Всякая тварь
- Название:Всякая тварь
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:АСТ, АСТ Москва
- Год:2009
- Город:Москва
- ISBN:978-5-17-054474-5,978-5-403-01036-8
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Алмат Малатов - Всякая тварь краткое содержание
Всякая тварь - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Мы же часто появлялись уже взрослыми, если только вызвавшему нас из небытия не хотелось иначе. По причуде вылепившего нас из первородного хаоса символов мы могли появиться на свет и мертвыми – к примеру, безымянным трупом блондинки в библиотеке.
Наша внешность не всегда оказывалась complete – как мавки, заманивающие случайных путников в свои ледяные объятия, имеют переднюю сторону тела девичью, а заднюю – трупью, прогнившую, так и мы по небрежности наших создателей оставались то без глаз, то без волос.
Гретхен, Татьяна, Грета, Дерсу, Пси-химора, Маугли, Незнакомка, Маргарита, Белоснежка, Гамлет, Гаргантюа, Плюшкин, Митрофанушка, Мюнхаузен, Девочка-со-спичками, Мальчик-с-пальчик без спичек, Кассандра, Ювенал, королева Марго, Всадник-без-Головы, Голова-без-профессора, Буратино, Дон Жуан, Мазарини, Кармен, кардинал Ришелье, Фауст, Робинзон, Аладдин, Ватсон, Баба-яга, Пятница, донна Анна…
Нас много, бесконечно много. Мы – персонажи книг. Мы всего лишь буквы на бумаге, пиксели на мониторе. Но иногда нас можно увидеть.
Оживляя никогда не живших, появились театр, а потом и кино. Многие из нас мнимо родились во второй раз, в третий… Мы обретали жизнь – призрачную, обретая плоть – чужую.
Я появилась на свет в одном носке и отнюдь не младенцем. Мой создатель вытащил меня из энтропии для того, чтобы засунуть в объятия эмигранта из Европы, пахнущие одеколоном, кожей потертых чемоданов, дегтярным мылом. Вернее, мне хочется думать, что это его запах – тот запах, который называют «русская кожа».
Профессор французской словесности в принципе неплохой мужик (насколько можно называть мужиком симулякр), за прошедшие десятилетия я к нему по-своему привязалась. Говорят, что актеры – те, чьи тела мы получаем напрокат, – привыкают так к многолетнему партнеру по спектаклю. Его согласия на роман с малолетним чудовищем тоже никто не спросил. Может быть, ему больше понравились бы матросы и воры Жене? Или дебелая Брунгильда? Или куры?
Мы давно надоели друг другу, но выбора у нас нет – я не могу завести роман ни с Гуинпленом, ни с Ленским – встроенная в нас программа не дает нам свернуть с навечно прочерченной траектории. И, оказавшись рядом, мы не можем сказать ни слова мимо заложенного в нас изначально текста. Но мы мыслим, а следовательно – ждем. Ждем шанса стать хоть немного живыми. И только выход из текстового заключения на экран приносит хоть какое-то разнообразие в навечно замкнутом лентой Мёбиуса сюжете. Так осужденный на пожизненное заключение ждет незамысловатого разнообразия в виде прогулки по неизменному тюремному двору.
Я не питаю иллюзий: мы попадаем из одного рабства – в другое. Из зависимости от каприза писателя – в зависимость от режиссера.
Моя первая жизнь была черно-белой, как страницы книги, как роба арестанта. Я ждала ее с волнением – мне было интересно увидеть свое тело. От персонажей, созданных позже, я знала, что мое имя стало именем нарицательным, что я – квинтэссенция предженщины, набухшей бутоном плоти, нимфетки. Это очень, очень обязывает. Я хотела быть – красивой.
Какими будут мои груди? Чуть заметными? Оформившимися? Мягко колышущимися или мраморно-твердыми? Давно ли у меня начались месячные? Какой отлив у моих волос при солнечном свете? При электрическом? Какого цвета будут они – намокшими?
Я могла только ждать. И дождалась.
Увы, мне достался третий сорт. Тело, конечно, отличное – длинные ноги, плоский живот. Но это не тело девочки-подростка. Я попала внутрь хорошо сработанной молодой шлюхи. Дура. Какая же я была дура, гадая об оттенках волос, о давности месячных. Там не то что месячные – там, похоже, уже пара абортов была. Кто-то из героев Марка Твена говорил мне: «Мечтай осторожно, ты можешь это получить». Я хотела, очень хотела почувствовать себя взрослой, выйти за возрастные, телесные пределы беременной девочки – и вот.
То, что выше ключиц, раздражает меня безмерно – миловидное, но начисто лишенное индивидуальности лицо, жуткие пергидролевые патлы. Какой уж там нежный пушок на руках и ногах – этот жесткий, бабий ворс давно приходится брить. Может быть, ей и можно играть четырнадцатилетнюю – но в порнофильмах. Многие мужчины смотрят на мир сквозь мошонку – как иначе эту подделку можно было принять за меня?
Думаю, Гумберту не слаще. В доставшемся ему взгляде сквозит недоумение: как можно убедительно испытать запретную страсть к вполне взрослой тетке? «Вот это, эта – Лолита?»
Никуда не денешься, милый. Ты мне тоже не особо нравишься – слишком американский, и есть в тебе что-то обезьянье. Я слишком давно существую, слишком давно думаю о тебе – ведь других тем для размышлений у меня нет. Хороша парочка. Если бы я могла сама написать сценарий для этих двух тел, я бы закончила фильм совершенно иначе – вполне естественная страсть мужчины средних лет к молодой девице, легкая интрижка с матерью и дочерью одновременно – и все живы, все довольны. Не пришлось бы давить автомобилем мамочку.
Ах, да. Про мамочку-то я и забыла. Неубедительная получилась мамочка. Трогательности стареющей женщины в ней ровно столько же, сколько в самке пингвина. И ее вялая ненависть к дочери-сопернице неубедительна так же, как мое перезрелое воплощение, играющее нимфетку. Так что черно-белую мамочку мне не жалко. И все-таки – я бы сделала иначе.
Но это невозможно. Я не могу даже повернуть свою обесцвеченную голову под иным углом, моя тень всегда падает – одинаково. Мы не можем ничего изменить. Не можем выскочить за пределы, очерченные нашими создателями. И мы будем проживать наши псевдожизни бесконечное количество раз – по количеству киносеансов, протяжек видеокассет, поворотов DVD – всегда одинаково.
Я знаю, писателя часто спрашивают, любит ли он своих героев. Но никто не спрашивает нас, любим ли мы своих писателей. А мы их – ненавидим. И я, и Гумберт, и выданная мне автором мать, и остальные – известные и безымянные. Множась, утопая в собственных бесконечно прокручивающихся жизнях, я сходила с ума, я закричала бы, но у меня нет голоса. Я разорвала бы себе горло своими ногтями, вечно покрытыми белыми пятнышками. Но я не могу уничтожить себя. Никто из нас не может.
Но мне повезло, если это можно назвать везением, – у меня был второй шанс прожить все заново. Теперь уже в цвете. Я получила новое тело, и оно было больше похоже на то, которое я представляла себе. В прошлый раз и я, и Гейзиха были крашеными блондинками, в этот раз нас выкрасили в рыжий. Я примеряла на себя звучащее в терцию, кончающееся разливом вод тело До-Ми-Ник, Доминик Суэйн. Мне нравилась ее неуклюжесть, я почти смогла почувствовать металл ее пластинки на зубах. Зря она вынула ее перед тем, как поиграть со знатоком французской словесности в известную французскую игру.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: