Иван Дроздов - ПОСЛЕДНИЙ ИВАН
- Название:ПОСЛЕДНИЙ ИВАН
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Иван Дроздов - ПОСЛЕДНИЙ ИВАН краткое содержание
Антисионистский роман-воспоминание о времени и людях, о писателях и литераторах. О литературных и не только кругах. И о баталиях, что шли в них.
ПОСЛЕДНИЙ ИВАН - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
– Думаю, понимает, но молчит из дипломатических соображений. Он сейчас Прокушева укрощает, хочет миром его в нашу сторону повернуть.
– Говорят, обедать к нему ходит?
– Иногда ходит, но я Сорокину верю. Парень он – кремень, рабочей закваски. Его бы главным редактором назначить.
– Поэт. Не справится.
– Зато в убеждениях крепок. А то пришлют темную лошадку, «уральского казака» какого-нибудь.
– Что это – «уральский казак?»
– Вагин у нас уральским казаком назвался.
– А-а…
Некоторое время молчали. Но Свиридов вновь обращался к нашим делам:
– А что Сорокин,-действительно, крепок?
– Думаю, да.
Месяц или два спустя после этого разговора Сорокин мне вдруг сказал:
– Близится юбилей Михалкова. Викулов просит написать статью для журнала о Михалкове.
– Викулов или Прокушев? – спросил я неосторожно.
Валентин вспылил:
– Почему Прокушев? Сказал же – Викулов!
– Но почему ты? Тут нужен критик, а ты – поэт.
– Именно поэт и нужен! Якобы Михалков так хочет.
– Чтобы ты написал?
– Не я… но поэт! Редакция вышла на меня.
И потом, в раздумье:
– Может, и Сергей Владимирович назвал меня.
За этим «назвал меня» я слышал затаенную думу Сорокина, плохо скрываемое от других его убеждение в том, что он – первый из современных поэтов, нынешний Пушкин, Маяковский, Есенин… И, конечно же, Михалков, заботясь о своем месте в истории, хотел бы, чтобы в день его юбилея о нем написал Шолохов или… Сорокин. Но Шолохов не напишет, а вот Сорокин…
– Не знаю, Валя, дело это личное. И тут советчики неуместны. Но как старый журналист тебе скажу: юбилейные статьи обыкновенно панегирические. Способен ли ты славословить поэта, которого не уважаешь ни за стихи, ни за человеческие качества? Сам недавно мне прочел эпиграмму на Михалкова. Ты ее помнишь? Повтори.
– Не помню.
– Я тоже забыл. Но помню, что эпиграмма нелестная. Наверняка ведь, ты читал ее и другим. Подумай. Совесть нельзя насиловать. Радость жизни у себя отнимешь, покой душевный потеряешь, а без душевного покоя, сам знаешь, стихи не пойдут.
Не стал я читать молодому другу им же сообщенную мне эпиграмму на Михалкова,- не хотел так уж сильно давить на самолюбие,- но читателям, очевидно, будет интересно знать фольклорную характеристику этого непотопляемого при всех владыках российского литературного начальника. В высших партийных сферах были такие скользкие молодцы, которые обладали редчайшей способностью глубоко и самозабвенно любить власть имущих и добиваться такой же трогательной взаимности. Такими были Микоян и Алиев. Литературная среда тоже выдвигала таких мастеров, и Сергей Михалков – едва ли не самый талантливый из них. Заступил на пост генсека Брежнев, и тотчас же клевреты, заинтересованные в «плавучести» Михалкова, начинали разносить по Москве весть, что наш Сережа свой человек в семье Брежнева, он с мадам на «ты» и бывает у них в доме. Клевретов у Михалкова много, они настойчивы и повторяют свои басни до тех пор, пока им не поверят. При смене генсека сказка про всесильного Дядю Степу повторяется, и так, с каждым годом укрепляясь, и сидит в кресле вождя российских литераторов не одно уж десятилетие Сергей Владимирович Михалков – поэт, писатель, драматург, а по убеждению многих – ни тот, ни другой и не третий.
Сейчас я оторвался от столичной жизни – не знаю последних аттестаций. Но мне и с берегов Невы виден этот высокий, улыбчивый, хотя и со стальным блеском в глазах, непотопляемый «Дядя Степа». Ныне он одряхлел, сутуловат, ходит неверным, падающим шагом, но продолжает стоять на капитанском мостике. И штурманом при нем теперь Прокушев, а на роль старшего офицера и «первого поэта России» метит Валентин Сорокин. Ну, а эпиграмма? Она, правда, непристойна, но очень уж тут к месту:
Прославляют дядю Степу
Выше прочих дядей степ.
Лижут дяде Степе ж…пу
И никто не скажет: «стоп».
Сорокин возгорелся желанием сказать и свое слово во славу главного российского литературного начальника.
На том наш разговор тогда кончился. Я впервые ощутил, как между мной и Сорокиным пробежал холодок отчуждения. Он в этот день не зашел ко мне и не позвал обедать, а я и был рад этому. В магазине купил пакет молока, булочку – пошел в тихий уголок соседнего уцелевшего каким-то чудом сада, пообедал в одиночестве. С этого дня чаще просил Сорокина оставаться в издательстве, а сам забирал две-три рукописи, уезжал на дачу, читал.
Валентин охотно оставался за главного. Ему очень нравилось командовать.
Как-то Прокушев попросил меня прочесть объемистую рукопись. Сказал:
– Приготовьтесь к серьезному разговору по ней. Отбиться будет нелегко.
– Но, может быть, и не надо отбиваться?
– Нет, надо. Автор – графоман, но за ним -о-о, черт бы их побрал, этих ходатаев.
Он, когда случалось, не прочь был и ругнуть высоких персон.
В четверг и пятницу я читал, в субботу и воскресенье отдыхал, а когда пришел в издательство, нашел тут большие волнения. В мое отсутствие явился подполковник милиции, назвался следователем по особо важным делам. Долго сидел в кабинете директора, спрашивал меня, ждал до обеда. Пришел он и во вторник, за полчаса до начала работы. Но я уже был на месте и следователь прошел ко мне. Дружески пожал руку, улыбался. На нем был китель армейского покроя, но погоны милицейские. Я спросил:
– Наверное, в армии служили?
– Да, недавно демобилизовался. Был военным следователем, а теперь вот… на гражданке. И тоже следователь.
Раскрыл папку, достал один за другим документы о художниках. Потом достал три книги примерно одного формата и полиграфического качества. Выпущены разными издательствами.
– Вот смотрите! – разложил их на моем столе.- Какая лучше оформлена?
Я полистал книги.
– Примерно одинаково.
– А плата за художественное оформление и за печать – разная. Вы художникам заплатили в четыре раза дороже, а полиграфистам – в один и четыре десятых, то есть почти в полтора.
– И за печать превышаем? – удивился я, впервые коснувшись дрожжевской механики.
– Да, и за печать. Не понимаю вашей щедрости, любезный Иван Владимирович. Объясните, пожалуйста.
Говорил будто бы шутя, с дружеской иронией, но слышалась мне в его голосе и серьезная претензия официального человека. Следователь вдруг спросил:
– Вы на фронте кем были?
– Войну закончил командиром батареи.
– Я тоже был комбатом, только в пехоте, командовал батальоном. Представьте на минуту, что у вас из солдатского довольствия кто-то утянул половину продуктов.
– Что вы! У нас в котел строго по весу засыпалось. Я сам иногда отмеривал, а чтобы жульничать… Да у нас за всю войну случая такого не было.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: