Розмэри Сатклифф - Факелоносцы

Вдоль дороги стремительно и беззаботно неслась говорливая река; по обе стороны дороги, прямо из коричнево-ржавых лесов вырастали горы: постепенно, по мере подъема, они переходили в голые окутанные туманом скалы, поросшие лишь выцветшим вереском. Стук копыт мула и казавшееся неуместным позвякиванье маленьких бубенчиков в этой безлюдной местности действовали раздражающе на слух Аквилы, устало шагавшего рядом с мулом, на котором ехал Эуген. Тот сидел в седле, сгорбившись, и вздыхал и отфыркивался всю дорогу. Он был рыхлый, тяжелый, один из тех несчастливцев, чье тело не закаляют обстоятельства, обычно закаляющие и укрепляющие других людей. Но дух его был крепче мягкого расслабленного тела, в этом Аквила успел убедиться за неделю с лишком совместного пути.

За это время они из Уроконии с ее фруктовыми садами и заливными лугами перекочевали в самое сердце диких Арфонских гор.

— Эрии, приют орлов, — сказал Эуген, когда вдали на фоне заката замаячили плотно теснящиеся друг к другу вершины с горой Ир Видфа посредине, которая, как король, высилась среди своих подданных. Аквила решил, что имя подходит горе как нельзя лучше.

И вот перед ними открылась долина, дорога пошла под уклон, огибая поросшие ольшаником берега озера. Над водой парил легкий туман, он заползал в ольшаник, затекал в расселины и пещеры, прокрадываясь вверх по дальним склонам, которые уже сделались синими в сумеречном свете осеннего вечера. А на южном конце озера, впереди толпящихся гор, прямо из тумана дерзко вздымался большой округлый холм, как бы запирая собой долину. Аквила даже с этого расстояния разглядел линию крепостных стен, которые как змея обвивали кольцами торчащую вверх громаду.

— Уф! — Эуген шумно с облегчением вздохнул. — Динас Ффараон! Наконец-то! В жизни не видел радостнее зрелища! Я весь разбит, от макушки до пяток. — И, озираясь кругом, он добавил при виде стелющегося по спутанному вереску и болотному мирту тумана: — К тому же мы, кажется, добрались вовремя. Я — толстое изнеженное существо и терпеть не могу ездить верхом по горам вслепую.

Аквила кивнул, не отводя взгляда от крепостного холма, замыкающего долину.

— Так вот, значит, каков оплот Амбросия, — произнес он удивленным тоном, в котором слышались нотки разочарования.

— Да, таков оплот Амбросия с осени до весны. Крепость была старой еще до того, как легионы проложили первую дорогу через горы, чтобы построить на побережье Сегонтий. В свое время она послужила не одному правителю. — Эуген бросил на Аквилу лукавый взгляд и, как бы угадывая его мысли, добавил: — Я вижу, она тебе не очень-то по вкусу?

— В старину она, может, и была хороша для какого-нибудь дикого горного князька…

— Но не для Амбросия, хочешь ты сказать, не для сына Константина, последней надежды Британии? Но пойми, эта старая горная крепость всегда была местом, откуда вершили свою власть арфонские владыки. А потому в людских умах она связывается с могуществом Британии, чего не скажешь про Сегонтий, город легионеров. Хотя именно в Сегонтий созывает Амбросий молодых воинов на летние учения. Недаром же место это называется Динас Ффараон, иначе говоря, Крепость Верховной Власти… И не забывай также — как раз отсюда спустился в свое время Константин и прогнал саксов в море.

Аквила взглянул на большого усталого человека, ссутулившегося на своем муле, и задал вопрос, который вертелся у него на кончике языка с самого Урокония:

— А спустится ли Амбросий с гор, как Константин, его отец? Да и живо ли еще это дело, Эуген, или оно мертво и люди служат ему просто потому, что были когда-то преданы ему?

— Что до меня, мой юный друг, — помолчав, сказал наконец Эуген, — то, пожалуй, умереть за дело, которое мертво, я бы еще мог. Но вот испытывать подобные неудобства, трястись ради него верхом на муле — на это я уже не способен.

Дальше они ехали молча. Вокруг постепенно сгущался туман. Слова Эугена показались Аквиле убедительными. Однако тревога не проходила. Раньше он думал о молодом Амбросии как о вожаке таких людей, как его отец, но сейчас он начал понимать, что сын Константина представляет собой нечто гораздо более сложное. Не только вождь римской партии, но и властелин Арфона — человек, принадлежащий двум мирам. А что, если он всего лишь второй Вортигерн?

Крепостной холм медленно приближался и наконец предстал прямо перед ними. Озеро осталось позади, и Аквила увидел, что оно вовсе не запирает долину: за озером темнела узкая расщелина, через которую шла дорога и протекала река. Скалистая тропа свернула вправо, обогнула обнесенные каменной оградой загоны для скота и вдруг круто полезла вверх по склону. И тут, едва Аквила взялся за оголовье уздечки, чтобы помочь измученному животному, в уплотнявшемся тумане с обеих сторон внезапно возникли высокие, грубо обтесанные стены первых оборонительных укреплений. Тропа протискивалась все дальше и выше. На более ровных местах она делалась вязкой и скользкой, а иной раз бежала по влажной от тумана обнаженной каменной породе. Она петляла и упорно лезла вверх, и вот в текучей белизне замаячили высокие крепостные стены, частью сработанные руками человека, частью сотворенные природой. Аквила ощутил близость людей, сквозь белесую пелену он разглядел очертания низких хижин, крытых дерном, и кусты орешника между скалами. Казалось, все склоны крепостного холма, всюду, где только могло найти себе опору людское жилье, были усеяны хижинами, однако до половины дороги путники не встретили ни одной живой души. Но вдруг из-за поворота вывернулся какой-то молодец с двумя крупными косматыми собаками на поводке и остановился, завидя их.

— Sa ha! Вот и Эуген! Я так и подумал, когда услыхал волшебный перезвон твоих бубенчиков. Что нового во внешнем мире?

Эуген придержал своего выбившегося из сил мула.

— Ничего такого, что не могло бы подождать до моего свидания с Амбросием. А какие новости в здешнем мире, Брихан?

Тот пожал плечами:

— Какие у нас в горах могут быть новости? Ты явился очень вовремя. Кабан распорол Беларию бедро, а бестолковый Амлод не знает, как с этим справиться.

Эуген вздохнул:

— Других людей в конце пути ждет отдых, но когда возвращаюсь из дальних краев я, то меня непременно ждет кто-то с лихорадкой или с пропоротой ногой! Где он?

— У себя в хижине.

— Я загляну к нему, как только доберусь до вершины — если, конечно, доберусь. Клянусь жезлом Эскулапа, дорога с каждым годом делается круче и длиннее.

Говоря это, Эуген начал уже понукать мула, однако встречный продолжал стоять у него на пути — высокий, с золотисто-каштановыми гладкими волосами и смеющимся дерзким лицом. Одет он был в облегающую тунику из разноцветной клетчатой ткани. Он ткнул длинным пальцем в сторону Аквилы: